Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин Страница 56

Таня и излечилась постепенно от этого «психоза», то ей помогли не трезвые рассуждения подруги, а ее собственная любовь – нестерпимое, рвущее сердце чувство жалости к Сергею. Когда страдает любимый, не станешь размышлять о том, что ждет тебя после смерти и как будет выглядеть эта самая вечность. Важно не то, что произойдет с нею через миллион лет, а то, что происходит с Сережей сейчас, сегодня…

После разговора в гимнастическом зале их отношения приняли какой-то новый характер. Впрочем, отношения эти существовали только для них самих – посторонние вообще никаких отношений не видели. Они, как и всю эту зиму, никогда не бывали вместе, ни о чем не говорили, не обращались друг к другу. Встречаясь с Таней, Сережа здоровался торопливо и как-то неловко и быстро проходил мимо. До того разговора они вообще не здоровались, так что это было уже много – почти примирение. А большего и нельзя было пока ожидать, Таня это прекрасно понимала.

Наступил май – горячая предэкзаменационная пора. Людмила не давала ей теперь ни минуты отдыха, кроме регулярных ежедневных прогулок в парке. Уж кто-кто, а Людмила умела организовать занятия таким образом, что на посторонние переживания просто не оставалось времени! По вечерам, одурев от зубрежки, Таня заваливалась в постель и засыпала мгновенно, не успев натянуть на себя простыню, а утром снова повторялся замкнутый цикл: школа – обед – занятия – прогулка в парке – занятия – ужин – занятия – холодный душ – сон.

6

В конце мая, за несколько дней до начала экзаменов, Таня проснулась однажды ночью от света и негромкого разговора за портьерой. Не успев даже как следует испугаться, она услышала знакомый хрипловатый голос, звук осторожно притворенной двери и поскрипывание паркета под крадущимися на носках шагами.

– Дядясаша!! – закричала она, выскочив из постели и путаясь в рукавах халатика. – Дядясаша, здравствуй! – И пулей вылетела в соседнюю комнату, прямо в объятия Дядисаши, пахнущие чужим дорожным запахом каменноугольного дыма и дезинфекции.

– Ну вот… ну вот, – повторял Дядясаша, поглаживая ее спину, – ты, Татьяна, оказывается, как была плаксой, так и осталась… сразу в слезы, даже не хочешь толком поздороваться. Ну, здравствуй, сударыня!

Он вскинул Таню на воздух и расцеловал в обе щеки.

– Э, да ты, брат, выросла! – засмеялся он, опуская племянницу на пол. – Мне теперь тебя и не поднять – разве только вот так, на радостях. А ну, ну, покажись…

Держа Таню за локти, он отодвинул ее от себя и изумленно присвистнул.

– Вон ты кака-а-ая… – протянул он. – Теперь-то я, брат, понимаю, что значит год не быть дома! Уезжал – была просто пигалица, а теперь гляди ты! Взрослая ведь девица и какая… ну, Татьяна, этим ты меня порадовала, молодец, брат. Только вот я не сказал бы, что вид у тебя здоровый… ты не болела?

– Нет, а что?

– Да понимаешь, какая-то ты, э-э-э… – Дядясаша поиграл пальцами, подбирая слово. – Вид у тебя усталый, вот что.

– А я действительно устаю, скоро ведь экзамены…

– Да, это причина веская, – согласился он. – А вообще молодец – выросла и похорошела. Покажись-ка еще раз!

– Ну, Дядясаша! – запротестовала Таня. – Ты лучше сам покажись, я ведь тоже не видела тебя целый год… А ты загорел и похудел – ужас, и… Дядясаша! – воскликнула она вдруг, увидев его петлицы. – Что это – ты уже…

– Так точно! – смущенно крякнул Дядясаша, вытянувшись и щелкнув каблуками. – Полковник Николаев прибыл в ваше распоряжение.

– Дядясаша, поздравляю! – Таня опять повисла у него на шее. – Ох как я рада! А ты рад?

– Что вижу тебя, – улыбнулся он, щелкнув ее по носу. – А носишко-то не растет, а?

– А ну его, – отмахнулась Таня. – Не-ет, а этому ты рад? – Она провела пальчиком по его новеньким шпалам, отсвечивающим рубиновой эмалью.

– Этому? И этому рад, а как же. Полковник – это, брат, птица важная, – просипел Дядясаша чужим голосом, подмигнув ей и делая мрачное лицо.

– Ой, Дядясаша, а это что? – испуганно спросила Таня, заметив на его щеке небольшой шрам, которого раньше не было. – Ты был ранен? Как это случилось, Дядясаша? Только честно!

– Тебя это так интересует? – Полковник улыбнулся и приподнял ее лицо за подбородок. – Ничего интересного рассказать не могу, уж не обессудь. Машина получила прямое попадание, в башню, а в таких случаях от брони в этом месте – с внутренней стороны – откалываются мелкие кусочки стали, их как бы разбрызгивает. Вот такой штукой меня и царапнуло. Теперь все ясно?

Таня привстала на цыпочки и поцеловала его в беловатый рубец, резко выделявшийся на бурой от ветра и загара коже.

– Дядясаша, бедный! Тебе было очень больно?

– Какая же это боль, что ты. Ну как от пореза, скажем так.

– Ох, сомневаюсь. Это разбрызгивает, если попадает маленький снаряд?

– Именно.

– А если большой?

– Тогда и результаты соответствующие. Хорошо, довольно об этом. Как ты тут жила?

– Ничего, Дядясаша. Меня тоже ранило – осенью. В начале учебного года.

– То есть? – удивленно спросил полковник.

– Ну, на уроке, в химкабинете… Ты понимаешь, меня химик вызвал и дал выкачать воздух из колбы – а у нас там есть такой маленький компрессор, ручной, у него такое колесо и ручка, и нужно крутить. И потом там два краника, всасывающий и нагнетающий, а я их перепутала и подсоединила колбу к нагнетающему – и кручу, и кручу. А химик еще говорит: «Довольно, Николаева, не усердствуйте». И только он это сказал, а колба взяла вдруг да ка-ак лопнет! Я так и села, правда! Вот химик перепугался: он думал, что мне глаза выбило, а меня только всю обсыпало – потом и в волосах были стекла, и на платье, а один кусочек даже сюда воткнулся, в краешек уха. Его вытащили пинцетом.

Полковник пожал плечами:

– Поразительное дело, Татьяна. Я ведь тебе миллион раз говорил, что в обращении с лабораторным оборудованием нужно быть крайне осторожной… еще после того случая, когда ты ухитрилась включить амперметр в штепсельную розетку! Ну подумай сама – что было бы, если бы стекло попало тебе в глаза?

– Было бы плохо, – вздохнула Таня,