Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев Страница 55

— и везде бананы и везде финики и кольты… И — ликвидация частной собственности. Это — будь здоров! Америка, действительно, их единственный, очевидный, реальный враг. Куда ни глянь — американские фирмы, американские латифундии, американские конторы, плантации. Они вкалывают на американцев. А натуры у них свободолюбивые, вкалывать они не любят. Помнишь — белую работу делает белый, черную работу — черный. Обидно. Значит — возьми ножик и зарежь белого. И вкалывать не придется.

Гурский задумчиво посмотрел в окно:

— За этими ребятами — будущее. На них поглядывают из Африки. Ты читал сообщение Евгения Долматовского, что Африка пробуждается?

Иванов не ответил. Сидел, смотрел в окно. Окно выходило прямо в небо. Кончилась осень, и тучи моросили не то последним дождем, не то первым снегом. Капли катились по стеклам лениво, будто раздумывали, течь ли, не течь.

Гурский, опустив голову и высунув кончик языка, готовил в набор отклики прогрессивных западных журналистов на кубинский кризис.

55

«Тухачевский отличился, подавляя Кронштадтское восстание, Уборевич — разбивая антоновских крестьян, Якир — расстреливая казаков.

Опыт братоубийства тянется из глубины российской истории.

Братания семнадцатого года возносились как пламя интернационализма.

Стихи Муратова:

Нам пращуры работу дали,

Создавши Русь своим горбом.

Они Россию собирали,

А мы Россию разберем.

Это — неправильно. Мы тоже собирали и собираем. И прежде всего — собираем национальную по форме и социалистическую по содержанию. У нас есть советская физика, социалистическая химия, марксистская математика, ленинская ботаника, коммунистическая минералогия. Все есть.

Демагогия — возбуждение темных страстей, лесть невежеству, подстрекательство к всезнайству и возведение примитива в степень истины.

Зачем сравнивать наше передовое время с отсталыми мракобесными средними веками? Может быть, сравнить средневековье с Элладой? Правда, там было рабство. Но ведь и утописты в своих грядущих солнечных полисах планировали рабов.

Эвклид почти дошел до Лобачевского. Аристотель ближе к Эйнштейну, чем Маркс к кибернетике. Но зато Робеспьер, Бланки, Бакунин, Заичневский и Ленин как будто выросли в одном детском саду».

56

Гурский послал Иванова на деловую встречу в Министерство культуры.

Знаменитая колхозница Заглада учила знаменитых артистов, какие показывать постановки для народа. Она сидела в кабинете министра культуры Фурцевой и говорила, утирая кончиком цветастой хустки уголки сморщенных губ. Был на Загладе новый серый пиджак с орденами-медалями, и пиджак этот она терпела, как необходимое стеснение.

— Представлять надо хорошо, шоб було замечательно на душе, — учила знаменитая колхозница Заглада визговатым напевным голосом. — Никита Сергеевич учить нас, шоб мы уси жили полюбовно и в тиятри оце значить, шоб видпочивать и вперед идты до коммунизму и як працювать и як кукурузу сиять и шоб по молоку и миясу… Буваюсь хороши бригадиры и погани и треба их представляты, шоб народ знав як буты… Шоб булы вси хороши, гарни, красивы и не пили, а працовали и колгоспи…

Фурцева, стройненькая, зачесанная на затылок в привлекательный узел соломенных волос (аржаных, сострил Ливанов), слушала снисходительно, даже как-то разомлев, однако взор ее, обратясь к актерам, становился холодным, государственным. Знаменитые артисты сидели покорно, отгородись мыслями, рассматриванием предметов, пустым поддакиванием.

Первым не выдержал Яншин. Сопел, сопел и сказал:

— Что ты нас играть учишь, мать! Ты лучше скажи, отчего картошка гнилая!

Фурцева разгневалась:

— У нас хватит сил выбить из сознания эти барские замашки! Настоящий культурный человек не позволит себе глумиться над народом! А если и позволит — мы не позволим!

— Он не культурен! — пророкотал Ливанов, на что Фурцева прихлопнула ладошкой (ударился перстенек о твердое):

— Замолчите, Борис Николаевич! Здесь не место разыгрывать пьесу! Мы знаем — вы великий актер, но всему есть предел!

Ливанов вытянулся в рост, наиграл слез, поклонился, отставив руку, сказал страдающим гласом:

— Спасибо, Екатерина Алексеевна, на добром слове! Ваши слова для нас — крылья.

Заглада как разговаривала, так и замолчала с бессмысленной улыбкой иссеченного морщинами лица.

57

Юлия Семеновна приезжала к Макаровым уже три раза. Лауру удивляло, что бабка относится к внуку гак, будто у нее самой никогда не было детей. Юлия Семеновна и волновалась без смысла, и тревожилась без толку, и спрашивала невпопад, и, главное, боялась взять мальчика на руки.

Сейчас ему пошел одиннадцатый месяц. Макаровы вернулись в город.

Мальчик уже твердо стоял, держась за борт кроватки, хорошо ползал на четвереньках, но при этом норовил непременно облегчить свою задачу, то есть полз недолго — пять-шесть рывков — и садился. Стоял тоже недолго: попрыгав, тоже садился. Ходил он твердо (держась за указательные пальцы Лауры), но вдруг останавливался и ждал, когда его оставят в покое и он сядет. Он не плакал, не требовал внимания к себе и не подавал голоса. Он не уставал и не ленился. Лауре казалось, что ему неинтересно ни стоять, ни ползать, ни ходить.

Приехали Ивановы.

— Зулусы, — сказал Макаров, — бушмены.

— Вы бы видели, какие мы были! Загар уже пропал! — сказала Татьяна.

Иванов называл племянника «Вещь в себе».

— Пузыри хоть пускает? — спросил Иванов.

— Редко, — улыбнулся Макаров.

Мальчик держался за бортик и смотрел на гостей широко, но не удивленно, а весело, снисходительно, как будто наблюдал не осуждая.

Макаров с Ивановым побыли некоторое время и ушли в кабинет. Татьяна прилаживала к кулачку мальчика привезенные игрушки. Мальчик брал, рассматривал кошечек и зайчиков учтиво, но нелюбопытно и бросал на пол.

— Он поздно развивается, — сказала Лаура.

Анна возразила:

— Что значит — поздно?

— Он не хочет ничего.

— И правильно делает. Взгляд у него осмыслен, он здоров, крепок — чего тебе еще нужно?

— Но Танька пошла в его возрасте!

Лаура не могла видеть, когда пошла племянница.

Лаура увидела ее, когда Татьяне было уже пять лет. Но Анна не уточняла:

— Во-первых, она — девочка… Я вижу, тебе хочется, чтобы парень уже ходил с портфелем. Успеет.

Татьяна рассмеялась, вытащила тяжелого мальчика, держала на руках, выпятив живот:

— Ты мне — кузен! Ты мне — кузнечик! А я тебе кузнечиха! Ну, говори: кузне-чи-ха!

И опустила его на пол:

— Ну давай побегаем вместе! Наперегонки!

Татьяна поползла на четвереньках, мальчик понял игру, засуетился, задергался, побежал, стуча коленками, Татьяна замяукала, залаяла, мальчик захохотал и, чтоб было удобней хохотать, сел на толстый задик.

— Поздно развивается, — засмеялась Анна, — сама ты поздно развиваешься (подняла мальчика), а мы — в самый раз, в самый раз, в самый раз!

Мальчик хохотал и тянулся к Татьяне.

А из кабинета слышался разговор. Макаров прекрасным опытным голосом втолковывал:

— Сталину не нужна была Заглада. Он забавлялся иначе.