В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова Страница 54

Щедро и легко делился он всем, что знал и умел. Тайн не было. Тайной была веселая неубывающая молодость души.

— Есть чудный план, — сказал он, посмотрев на нас прищуренными, блестящими глазами. — Ночью вы подплываете сюда на лодке и похищаете меня. Далеко, на пустынном берегу мы строим хижину. Вокруг — лес, цветы и больше никого.

Многим вещам научиться просто нельзя, как ни старайся. Некоторые вещи нельзя заучить наизусть, запомнить, скопировать. Например, доброту, смелость, любовь к людям, нежность ко всему, что есть вокруг. Многому научиться невозможно.

Но я все-таки вытаскиваю из ящика стола толстую книгу в серой, слегка выцветшей обложке — «Определитель растений». Я открываю ее и читаю про метод классификации. Растение со светлыми, прозрачными, похожими на облако кистями, с острыми листьями вокруг ствола называется подмаренником северным. И если у дороги вы услышите вдруг тонкий медовый запах, знайте, что это возле самых ваших ног расцвел пушистый, не очень приметный цветок.

Вс. Сурганов

О ПРОЗЕ ГАЛИНЫ КОРНИЛОВОЙ

Вроде бы странно называть малой родиной огромный город с многовековой историей и всемирной славой, где число жителей превышает население иной страны и где по проспектам, мостам и недрам несутся с неумолкаемым гулом машины и поезда. Но, во-первых, человеку не дано выбирать место рождения. Во-вторых, Москва — это не только Кремль и ГУМ, Третьяковка и метро, мосты и перспективы. В-третьих…

Впрочем, рассказ, открывающий этот сборник и отнюдь не случайно подаривший ему свое название, а также «Музыка в Скатертном переулке», «Созвездие Рака», «Угликов», в достаточной мере знакомят нас с жизненными и нравственными истоками поэтичной прозы Галины Корниловой. Именно и прежде всего — поэтичной, потому что кто же иной, кроме поэта, хранящего драгоценное детское свойство изначальной осязаемости жизни, смог бы так искренне и убежденно преобразить мрачно прохладную, пахучую глубину керосиновой лавки в сказочную пещеру Аладдина?

Но с подчеркнуто наивным восторгом воспевая сокровища этой пещеры, писательница не утрачивает зоркости и точна в описании реалий. Мы, словно въявь, видим, как желтая и толстая керосиновая струя вырывается из крана, едва прикоснется к нему рука продавца, тоже желтая и блестящая, с темными ногтями…

Эти и подобные им прозаические подробности и детали нынешние читатели сборника воспримут по-разному. У автора же этих строк они пробуждают самые живые и светлые ассоциации, схожие по душевному настрою с настроем самой Корниловой, ибо мы с нею принадлежим к одному поколению москвичей. Малая родина — это ведь не только некая часть земного пространства, имеющая точные координаты, но еще и время — предвоенные, военные, послевоенные годы, — в которое, как известно, невозможно вступить дважды.

В этом смысле, на мой, в общем-то пристрастный, взгляд, Корнилова еще и летописец. Но и летописание ее опять-таки поэтическое. Потому что в конечном и главном счете она воссоздает нравственную атмосферу своего времени — очень трудного, даже жестокого, но давшего возможность тем, кто вырастал под его неласковым крылом, познать подлинную цену доброты к человеку и черного насущного хлеба справедливости…

Поношенное пальтецо из синего бостона, воротник из добела вытертой чернобурки, коричневый платок, обмотанный вокруг головы, коричневые чулки в резинку, суконные ботики на кнопках, старая дерматиновая сумка… Такой вот полунищей с виду, типично московской бабулей, притащившейся из той же послевоенной, скудной поры, выглядит у Корниловой не кто-нибудь, а сама Смерть, навестившая своего очередного клиента — по всему, ее «одногодка» и «земляка». Позвонила с лестничной площадки, разворчалась, что трудно, мол, теперь отыскать в столице нужный адрес среди стандартных подъездов и домов, пристроилась, захолодавшая, на кухне испить на дальнюю дорогу горяченького чайку вместе с хозяином. А он не утратил достоинства и хлебосольства, хотя и догадался, кого потчует за своим бобыльим столом — всякое довелось увидеть и пережить ветерану-фронтовику за годы войн и разорений. И в завязавшейся беседе доверительно расскажет ей, что так и не успел совершить — отнюдь не по своей вине! — того, на что был способен. Признается, что не утратил надежды сделать это хотя бы теперь, в остатние годы. И она, веря ему и его понимая, уходит, отложив на сей раз неизбежное…

Так изначально присущие писательнице лирические интонации обретают философское наполнение. И так — уже не впервые — мы приобщаемся еще к одной особенности ее изобразительной и повествовательной манеры: фантастические, условные образы выявляются, прорастают у нее исподволь и неожиданно из самого обыденного. Заурядная неприметная купальщица, отдыхающая на продутом ветрами песчаном прибалтийском пляже, бросившись в волны, оборачивается русалкой. Жена художника, которая безропотно совмещает обязанности натурщицы с материнскими и хозяйскими заботами, предстает в некий миг вдохновляющей его волшебницей-музой. Грозный кабан — владыка древнего литовского леса — дарит своим доверием героиню, несущую в себе счастливое сознание своего кровного родства со всем живым на земле.

Рассказы Галины Корниловой образуют причудливое и нежное соцветие, в котором солнечные блики перемежаются глубокими теневыми провалами, где мир, окружающий нас, выступает под пером художника в органической цельности и взаимопроникновении. Мысль и чувство писательницы с одинаковой уверенностью опираются на оба эти крыла — реальность и фантазию, и в этом своеобразие и прелесть ее поэтических находок.

Мне все время хочется назвать работы Корниловой миниатюрами. Дело тут не только в их лаконичности, в небольшом, как правило, объеме, но и в особом эмоциональном ключе, в композиционной стройности и выверенности, в той плотности фактуры, которая может быть сравнима лишь со стихотворением, где, если оно настоящее, работает каждая строка и каждое слово. У этой прозы такой же высокий КПД — и в содержании, и в той продуманности формы, в которую это содержание отливается.

Надо отметить и еще одну особенность сборника: единство его направленности, обусловленное прежде всего позицией самого автора. Это позиция воинствующего гуманиста в нашем современном понимании данного термина. В понимании, умноженном, расширенном не только на «внешнюю» судьбу человека — историческую, социальную, но и на его внутренний мир, отравляемый бациллами сытости, равнодушия, обывательщины в ее наисовременнейшем обличии. Галина Корнилова не ограничивается констатацией тех или иных явлений, она атакует там, где это необходимо, атакует самозабвенно и убежденно и защищает гневом, печалью, смехом, любовью, тревогой…

В книге живет ощущение счастья, воспринимаемого как полнота жизни, и уверенность в неизбежности ее торжества. Она стоит на правде и дышит правдой — нашей, сегодняшней, человеческой, советской. И при всем наличии фантастических приемов, к которым так часто и успешно прибегает автор, это очень реалистическая книга — интересная, глубокая и нужная в наши дни.