Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух Страница 5

детства пожары случались часто, так часто, что это даже странно, почему лет двадцать как дома совершенно перестали гореть. Я помню один пожар, потрясший меня своими последствиями. Самое страшное было ночью, это я, естественно, пропустил, но наутро вместо большого барака, занимавшего половину соседней улицы, мы увидели только черный, печально дымящийся остов — пожар сожрал барак до фундамента. Горше всего было видеть жильцов, которые плакали на своих чемоданах. К вечеру на пожарище оставался только один какой-то старик, всех погорельцев разобрали к себе родственники и знакомые, но потом забрали и старика. Дня через три пополз слух, будто жильцы из видов получения новой жилплощади сами спалили дом.

К последнему из примирительных случаев относится появление старьевщика Константина, который торговал оловянными пугачами, вертушками, то есть палочками с несколькими разноцветными пропеллерами, «тещиными языками», глиняными свистульками, мышками на резинках и еще одной странной игрушкой, которая называлась «уди-уди». Если прибавить сюда продававшиеся в магазинах пищалки, лошадей на колесах и деревянные сабли, выкрашенные серебряной краской, то составится почти полная номенклатура игрушек моей детской поры.

Как только по прошествии чрезвычайных событий жизнь нашей улицы входила в нормальную колею, мы, как древние греки по прошествии Олимпийских игр, возобновляли военные действия. Накануне сражений, чтобы как следует распалиться, мы приводили в порядок вооружение и разговаривали диалогами из «Черной стрелы».

— Никто из вас не умеет ни на коне сидеть, ни алебарду держать, — говорил один. — А как вы стреляете из лука, святой Михаил! Если бы старик Гарри Пятый воскрес, он позволил бы вам стрелять в себя и платил бы по фартингу за выстрел.

— Ты самый болтливый дурак во всем Тэнстоллском лесу, — отвечал другой. — Делай дело, да попридержи язык. Если ты столько разговаривал с Гарри Пятым, то в его ушах звону было больше, чем в его кармане.

Затем мы надевали на себя доспехи, сделанные из фанеры, на головы — кастрюли и игрушечные ведерки с отверстиями, просверленными для глаз, и отправлялись на поле брани, то есть на свалку, которая венчала нашу улицу Луначарского. Там мы выстраивались напротив порядков противника, выкидывали знамена, обыкновенно вырезавшиеся из бросового тряпья, некоторое время переругивались, а затем начиналась битва.

Хотя рубились мы самозабвенно и озорно, не то что увечья — царапины и те случались довольно редко. Однако в тот день, о котором я все никак не начну рассказ, мне сильно не повезло, и камень, выпущенный из пращи кем-то из самураев, или как их там, угодил мне в голову в тот момент, когда я снял с головы ведерко, чтобы вытереть пот.

Это случилось в самый разгар сраженья, я помню какую-то очумелость и злой восторг, которые, как мне кажется, должен испытать солдат во время взаправдашнего сраженья. Немудрено, что я не почувствовал никакой боли. Но вскоре стал накрапывать дождь, до свалки долетели материнские голоса, звавшие нас по домам, тогда музыка боя стала понемногу стихать, и мы начали расходиться. Я огорчился, во мне все потухло, и только тут я почувствовал, что мне как-то нехорошо. Не успел я сообразить, отчего мне нехорошо, как увидел, что ко мне, растопырив руки, со всех ног бежит мать. Я испугался и начал осматриваться по сторонам, отыскивая причину ее странного поведения, но ничего такого не обнаружил. Только дома, когда мать засунула мою голову в раковину мраморного умывальника, вылитого Мойдодыра, и полилась окровавленная вода, я понял, что ранен, и у меня тошнотворно замутилось перед глазами.

Потом меня повезли в больницу. Помню хороший осенний вечер, трогательные сумеречные цвета, пустынные улицы, позванивание трамваев и милого доктора, поправившего мою голову ласково и небольно. По дороге домой во мне разыгралось героическое настроение; мы встретили военного, и я отдал честь.

Я неспроста так подробно распространяюсь насчет ранения головы. Я думаю, что впоследствии это обстоятельство сказалось на моей жизни, но об этом речь впереди.

Следующее воспоминание, образующее последовательность, относится примерно к той же поре, — это воспоминание о квашении капусты. Капустная эпопея начиналась с того, что все мужчины нашего дома в одно прекрасное утро собирались в парадном и шли на рынок. К вечеру они возвращались с мешками превосходной капусты; все поголовно были навеселе. На следующий день во всех четырех квартирах нашего дома начиналось тяпанье. Тяпали с утра до позднего вечера, отовсюду доносился острый тяпающий звук, наш дом насквозь пропахивал капустой, всем было весело, и это даже слегка смахивало на праздник; причем веселее всего было нам, так как нам на съедение отдавались капустные кочерыжки. Они были необыкновенно вкусны, они пахли яблоками, деревнями, упоительно похрустывали на зубах, но, правду сказать, потом мы страдали желудками. Праздник тяпанья еще отдавался у нас под ложечкой, а в подполах уже стояли громадные пузатые бочки с капустой, которая приготовлялась на особый семейный вкус. Была капуста с грибами, была со сливами и мочеными яблоками, провансальская, была просто квашеная капуста и капуста с клюквой. Когда зимой захватишь, бывало, щепоть матовых стебельков с клюквой и налипшими льдинками, то даже дыхание останавливается в горле, так аппетитно.

Воспоминание о капусте вдруг оказывается настолько влиятельным, что я начинаю глотать слюну. «Нет ли у нас в доме капусты?» — спрашиваю себя я.

— Алло, нет ли у нас в доме капусты?

Никакого ответа. Сын по-прежнему сидит поблизости и помалкивает. У него есть удивительная способность просто сидеть и помалкивать.

— Алло, нет ли у нас в доме капусты? — кричу я жене, которая что-то делает в комнатах.

Жена приходит на кухню, говорит, что капусты нет, и принимается мыть посуду.

Ну ладно. Так вот, по моему мнению, прежняя гастрономия была намного основательней нынешней. Не говоря уже о капусте, круг наших блюд был несоизмеримо утонченнее и разнообразнее, чем теперь. По праздникам и в воскресные дни на столе бывал настоящий парад закусок, а первые блюда мы заедали всевозможными кулебяками. Кроме того, в обиходе нашей семьи были жареные караси, предварительно выдержанные в молоке, грибная подливка, при участии которой можно есть даже дерн, раковый суп, щи с молодой крапивой, картофельные котлеты в яблочном киселе, то есть прямые деликатесы.

Но вот какая загвоздка: я иногда подумываю, что предпочтительное отношение к всевозможным приметам прошлого — это