Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов Страница 49

Минсылу помертвела, увидев, что конверт надписан чужой рукой. Она пошатнулась, схватилась рукой за край стола. Сердце похолодело от страшного предчувствия. Глотнула воздух. Впившись глазами в треугольник, она беззвучно повторяла побелевшими губами:

— Погиб, мама. Погиб! — вдруг закричала, как от боли. — Не вскрывай!.. Брось в огонь!..

У матери затряслись руки. Она выронила письмо на пол. Бросилась к дочери, подхватила ее и повела к постели.

— Успокойся, доченька моя… Крепись, девочка моя…

В этот вечер в доме Магиры-апай не зажигали огня. Лишь скорбная луна медленно ползала по сумрачному небу. Она напоминала Минсылу давние и теперь казавшиеся сном бесконечные прогулки с Сарьяном по околице Кайынлыкула. Она не видела и не слышала ничего — ни матери, бесшумно сновавшей по дому, ни треска дров в печке, ни молодых голосов, доносившихся с улицы. На нее словно напала полная глухота. То, о чем было написано в письме, не укладывалось в сознании, показалось чудовищной бессмыслицей или чьей-то злой шуткой. Но не может же так шутить гвардии капитан Железнов! И только сейчас перед ней в полной своей очевидности встала страшная правда: Сарьяна нет. И не будет никогда… А сердце отказывалось верить в эту правду…

Ночь таяла. На востоке, за далекой грядой гор, прорезалась первая полоска зари. Строгие и причудливые контуры завода, домов, деревьев, переплетаясь меж собой, казались на фоне зари каким-то фантастическим узором.

Многоэтажное здание сурово по своим очертаниям, как сурова судьба тех, кто сейчас находится внутри его, в военном госпитале. И сейчас, когда город еще спит, там все еще бодрствуют подруги Минсылу — с припухшими от бессонницы глазами, полуголодные — разве восстановит силы скромный паек? — с чиненой-перечиненой под белыми застиранными халатами одеждой. Что они пережили здесь, пока их мужья, братья, сыновья дрались на фронтах, — это, наверно, никогда не забудется. Работали до головокружения, дрались за жизнь незнакомых людей…

Нельзя распускаться, Минсылу. Чем же горше твоя потеря? Беды военных лет похожи одна на другую.

Минсылу, съежившись и теребя кончик косы, сидела в уголке кровати всю ночь, глядя на белевший в темноте листок бумаги.

Утром, выйдя на крыльцо, — надо было идти на работу, — она как бы заново увидела победно полыхающее небо над городом. И зашагала по улице. Голова поднята, сухие, измученные, запавшие глаза, четкие упругие шаги. Кивком головы здоровалась со знакомыми, как будто ни в чем не бывало, обменивалась репликами. И потянула на себя тяжелую дверь-госпиталя…

4

Очевидно, письма, касавшиеся судьбы Сарьяна, капитан Железнов написал в один день. На Уфимском машиностроительном многие тяжело переживали известие о его гибели.

Чаще всего Сарьян писал Петру Иванченко. Они особенно сдружились незадолго перед отправкой Сарьяна на фронт. В последнем письме Иванченко с горделивой радостью сообщил Мирхалитову, что заводу вручено переходящее Красное Знамя Госкомитета Обороны. А ответ пришел от неведомого капитана Железнова…

— Дожить до конца войны и… Ах, Сарьян! — убивался Петро, слушая сообщения Совинформбюро о стремительном наступлении наших войск на берлинском направлении. Ведь там мог быть и Сарьян!..

Выдержанный, способный, никогда особенно не расстраивавшийся, будь то большие или малые неприятности, Петро сорвался. Его с трудом увели ребята из ресторана, где он пил с демобилизованным морячком, поминая друга. Впрочем, получилось как в поговорке — «нет худа без добра»: морячок оказался рулевым-мотористом, и его без труда устроили на завод, в сборочный цех.

Огорченным ходил и директор. Мысль о том, что Сарьян может погибнуть, никогда не приходила ему в голову, ему казалось, что такие, как Мирхалитов, всегда смогут обмануть смерть. Видать, не было выхода. Забившись за верстак, горько плакали Сэскэбикэ и Дания, и никто не успокаивал их — пусть выплачутся.

Глава тринадцатая

1

С трудом разлепив тяжелые веки, он несколько мгновений бессмысленно, отрешенно смотрел перед собой. На белый потолок с желтыми потеками. Скользнул взглядом вниз. Под потолком сверкали стекла окон, и все это странно колыхалось, плыло перед глазами, а он никак не мог осознать реальность, вещественность увиденного. В голове стояла странная пустота. Тишина давила в уши. Сознание прояснялось.

Мысли ворочались тяжело, словно каменные колеса. Он пытался понять окружающую его незнакомую обстановку. «Да где же я нахожусь в конце концов? И почему так тупо болит все тело?» Попытался было пошевелить руками и ногами, но они оказались неподвижными, словно были скованы невидимыми обручами. Это, как ни странно, не испугало его. «Или я сплю?.. Почему гудит в ушах? Неужели все еще продолжается танковая атака? А где выстрелы? Почему так тихо?» Он попытался что-то произнести, но язык словно распух и не умещался во рту… «А что это за люди стоят рядом? Откуда взялась эта голубоглазая девчонка с беззвучно шевелящимися алыми губами? Вот еще один. Он в белом халате, торопливо вставляет в уши красные резиновые трубки…»

Раненый еще не пришел в себя полностью. Мучительные попытки осознать свои ощущения и окружающее привели к тому, что он снова обессилел и устало смежил измученные глаза. Но все-таки он пришел в себя. А это верные признаки жизни. Значит, будет жить. Огромная радость была написана на лицах тех, кто окружил койку раненого.

Голубоглазая девушка с темными волнистыми волосами нагнулась к нему.

— Очнулся… — радостно прошептала она. — Он скоро заговорит, да? Ян, Ян, ты слышишь?

Голос ее вздрагивал от волнения… Когда раненый вновь впал в беспамятство, она тихонько положила узкую ладонь на его пылающий влажный лоб.

— Столько времени между жизнью и смертью…

Доктор Йозеф, шумно вздохнув, вытащил из ушей трубки стетоскопа.

— Невероятно, — покачал он головой. — Кроме тяжелой контузии еще и крупозное воспаление легких. Я уже не говорю о мелких ранениях. Нужен немедленно укол…

Кажется, было сделано все… Но раненый поправлялся медленно и тяжело. До сих пор ничего не слышал и не мог произнести ни слова. Руки и ноги были лишены подвижности полностью. Это страшило его. Об этом говорили его глаза — в них билась мучительная живая мысль. Однажды, в очередной раз придя в себя, раненый долго в упор смотрел на голубоглазую девушку. Смотрел до тех пор, пока сами собой не прикрылись уставшие от напряжения отяжелевшие веки.

— Ян, как ты себя чувствуешь? Скажи что-нибудь? Хочешь покушать?

Девушка снова склонилась над ним, поправила подушку. Раненый молчал, не отрывая от нее глаз. Порой казалось, что он все еще находится в плену бредовых представлений. Девушка растерянно и как-то просяще улыбнулась. Доктор, пристально вглядываясь в лицо раненого, сказал:

— Ничего удивительного. Это типичное последствие тяжелой контузии. Вот тебе и ответ некоторым врачам, дочка, которые считают, что