Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов Страница 3

— Наши джигиты, — любил рассказывать отец, — были все как на подбор — рослые, плечистые. «Где калмык — там и сила», — говорили тогда. Когда наши джигиты ехали стремя в стремя, никто не осмеливался на них напасть.

У Ерназара были богатые и многочисленные потомки. В нашем роду, когда отец был молодым, насчитывалось около двухсот человек. Моего дедушку звали Жаман, хотя считалось, что мой отец — сын Жаутика. Жаман и Жаутик были братьями, Жаман был кроткий и смирный, а Жаутик был батыром.

Жена Жаутика Нарбота, моя бабушка, была дочерью известного бая и бия Оренбургского уезда Дербесалы.

Бабушка недолго жила с Жаутиком. С первыми годами ее замужества совпала борьба нашего рода с Кенесары Касымовым. Кенесары считал, что наш род подчинился России, и воевал с нами. В одной из многочисленных стычек отчаянного храбреца Жаутика закололи копьем.

Старики говорили, что в этой борьбе принимала участие и бабушка Нарбота, и что от ее руки пал не один враг. Я охотно верю этим рассказам. Бабушка моя, сухощавая и крепкая, с большими жилистыми руками, даже внешним обликом была больше похожа на мужчину, чем на женщину. Ей ничего не стоило поднять какую-нибудь тяжесть под стать сильному джигиту. И говорила она веско, убедительно, а если нужно было кого-нибудь обругать, делала это по-мужски.

После гибели Жаутика бабушка, согласно законам аменгерства, стала второй женой его брата Жамана. Мой отец был их сыном, хотя, как я уже сказал, многие считали, что он — сын погибшего Жаутика. Да и сама бабушка называла отца сыном Жаутика, так с тех пор его и звали: Абеу Жаутиков (его полное имя было Абуталип).

Может быть, поэтому мой отец всю жизнь враждовал с сыновьями Жамана, селился подальше от них, а когда стал совершеннолетним, ушла от Жамана и бабушка.

Интересна история женитьбы моего отца. Мою мать, Асылтас — Благородный камень, происходившую из рода Шакшак Жанибека, одного из самых знатных родов Аргына, сначала сосватали за сына Жамана. Вскоре после помолвки жених скоропостижно скончался. Кроме моего отца в семье не было подходящего аменгера, отцу было всего шестнадцать лет. К тому же в это время он учился в городе Тургае. Считая отца еще «учеником», родственники Асылтас решили забрать невесту, а калым возвратить в двойном размере.

Отцу, принимавшему участие в совете, это решение показалось унизительным. Вскочив на коня, он объявил, что не желает подчиняться старейшинам, и умчался в свой аул. Старейшины не придали никакого значения опрометчивым легкомысленным словам молодого человека.

Зато все видные аульные джигиты поддержали и даже подзадорили отца. Решено было похитить Асылтас. На стороне джигитов оказалась и бабушка Нарбота. Она предложила спрятать невесту после похищения у ее родных.

Еще одно известие подлило масла в огонь: один из кинганских баев, чьи владения были расположены вдоль Тобола, посватал Асылтас для своего сына.

Дело быстро пошло на лад. Родные Асылтас согласились отдать девушку за сына бая. Но наши джигиты подкараулили байскую свиту, возвращавшуюся с невестой, и похитили Асылтас.

Отец вместе с похищенной невестой помчался к ее родственникам, а те, приятно пораженные настойчивостью и храбростью молодого человека, радушно приняли его и даже помогли через тургайского губернатора замять эту историю. В родной аул мать и отец вернулись уже с ребенком. Казалось, отец и мать должны были жить в согласии. Этого, однако, не случилось. Моя мать, выйдя замуж, была уже беременна, и отец тяжело это переживал. Из вежливости по отношению к ее родным он ничем не обнаруживал своих переживаний, но, вернувшись в свой аул, стал избивать ее. Бил так, что, как говорится, она стала похожей на пеструю овцу. Из-за этих побоев мать месяцами не смела показываться на люди и лежала в доме за пологом.

Я был двенадцатым ребенком в семье. У матери было до меня два сына и девять девочек. Самый старший брат Кашкарбай умер, другой брат — Текебай — жив и сейчас. Живы и семеро сестер. Интересно, что всем девочкам давали имена драгоценных вещей: Алтын — Золото, Кумис — Серебро, Гаухар — Бриллиант, Меруерт — Жемчуг, Жибек — Шелк…

…Но возвращусь к рассказу о матери. Характер у нее был далеко не кротким. На побои она неизменно отвечала бранью, а однажды решилась даже на жестокий поступок.

Лет за пять до моего рождения отец привел в дом вторую, младшую жену — токал, дочь бедняка, ибо считал, что, мол, мать уже стара для него. Мать жестоко отомстила отцу и своей сопернице: в один из летних дней она толкнула ее в большой казан с кипящим куртом. От страшных ожогов та умерла. Жизнь матери после этого не стала легче. Правда, в ауле никто ее не обвинял, говорили, что не мать, а бодливая корова свалила в казан токал.

В нашей семье я был самым младшим сыном и, может быть, поэтому самым капризным и избалованным. Бабушка упорно продолжала распространять слух, что я — ее сын и сын Жаутика, а не Абеу. Я быстро усвоил все то, что внушала мне бабушка, и называл отца агеке, как называют старшего брата, а мать — женеше, как его жену. Когда посторонние начинали расспрашивать, как же случилось, что я родился у бабушки, я рассказывал, как однажды она, испугавшись, громко вскрикнула: ах! — и в это мгновение я выпал у нее изо рта.

Бабушка утверждала, что ее чувство ко мне было так сильно, что у нее появилось молоко и что она, а не мать вскормила меня. Судя по рассказам бабушки, едва я появился на свет, как ее сильные руки приняли меня в свои объятия, и с тех пор мы с ней неразлучны.

Ах, эти бабушкины объятия! В ее руках я чувствовал себя как птенец в теплом гнезде и ничего не боялся. С детства я привык к мысли, что родила меня бабушка, что она — моя настоящая мать, и никто, кроме нее, не имеет на меня никаких прав. Никто, кроме бабушки, не смел обнимать и целовать меня, никому я так не повиновался, как бабушке. И даже не потому, что она меня воспитала.

Бабушка моя была женщина необыкновенная. В народе ее уважительно величали «нашей матерью». При всей внешней грубоватости эта отважная сильная женщина-батыр была скромна и обходительна. Не было человека щедрее и гостеприимнее ее. Но особенную славу снискали ее справедливость и ум. К ней ходили за советом, как к родной матери, и за ее мудрость перед ней