Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов Страница 21

За такыром пошла ковыльная степь. Ковыль мягко и ритмично колыхался под ветром. Степь здесь напоминала простор Аральского моря. Прошлым летом мы ездили с отцом к Аралу. На рыбачьем паруснике поплыли к острову «Барса-Кельмес» («Уйдешь-не вернешься»), расположенному далеко от берегов, чуть ли не на середине моря. В первый день наше плаванье было спокойным. Суденышко слегка покачивалось на волне. Но, когда мы отдалились от берега, белопенные волны становились выше и выше. Мы то стремительно подымались на гребне яростного вала, то снова ныряли в морскую пучину. Порою думалось — утонем, не вернемся домой…

Ковыльные тургайские волны были мягче и спокойное. Но, как и в Аральском море, невысокие и редкие у берегов, они сгущались к центру. Углубляясь от юговосточного края такыра и Сарыкопа, мы неожиданно почувствовали себя в безбрежном ковыльном просторе. Если там, у такыра, гривы ковыля при легком дуновении ветра начинали едва слышно перешептываться, то здесь они шумно закипали, как морские буруны, и голова томительно кружилась от однообразного гула… Я слышал, что морские волны подымают со дна драгоценные камни и порой выбрасывают их на берег. Вот так и ветер Тургая, раскачивая ковыль, подымает пряный запах трав и наполняет упругий степной воздух ароматами мускуса. Ойпырой, как ты прекрасна, степь!.. Ойпырой, как целебен и вкусен твой воздух!

Мы ехали неподалеку от восточного берега Сарыкопа. Щадя не слишком откормленных коней, не спешили, делали стоянки и к исходу дня достигли урочища Катын-Казган, названного так по имени колодца на джайляу у подножья Кызбеля. Здесь давно уже не останавливались кочевые аулы, и земля заросла густой свежей травой. Волнение Кайракбая оказалось напрасным. Отец не торопился. Он давно тосковал по этим местам и без наших просьб задержался на джайляу. Он бродил со мною и Кайракбаем по сочной, зеленой после дождей траве и любовался открытым простором. Но самым привлекательным был для нас сам колодец, у которого мы провели два дня.

Как рассказал отец, я родился у этого колодца весной, когда наш аул только приехал на джайляу. Поэтому меня особенно тянуло к нему и теперь. Лежал на земле верблюд, остывали разгоряченные кони. А я достал из переметной сумы ведро для варки пищи, привязал к его ручке веревку и позвал Кайракбая к колодцу испить воды.

К колодцу не было тропинок, давно люди не утоляли здесь жажду. Мы заглянули вглубь и увидели темную воду. Я закинул ведро, и оно сразу наполнилось доверху. Вода была прозрачная, как слеза, холодная, как лед, сладкая, как медовый напиток. Я закрыл глаза от наслаждения и пил, не переводя дыхания. И вдруг что-то скользкое, неприятное коснулось моих губ. Я посмотрел и увидел дохлую мышь. Без всякой брезгливости я ее выбросил из ведра и с прежней жадностью припал к воде.

— Как только ты можешь? — удивился Кайракбай. Но я оставил его слова без ответа. И только почувствовав, что утолил жажду, сказал:

— Материнское молоко всегда остается вкусным. И мышь его не испортит. Не правда ли?

Кайракбай согласился со мной и даже вздохнул.

Вода Катын-Казгана для меня всегда будет сладкой, как материнское молоко!

Два дня мы здесь отдыхали. Ранним утром в час отъезда я пошел попрощаться с колодцем. Первые алые лучи солнца скользнули по его краю и осветили высохшую твердую землю глубокого ствола. Эта земля впервые показалась мне темно-красной. Я сковырнул пальцем несколько сухих песчаных комков и растер их на ладони. Я подумал, что эта земля впитала мою кровь, кровь моих предков. Когда вскоре мы уезжали, и я взглянул в сторону колодца, то убедился еще раз: красноватый теплый оттенок не исчез. Это был цвет моей земли. Больно было мне с ней расставаться!

Родная моя земля…

Такой же безлюдной была степь, таким же густым и волнистым ковыль. И вдруг на горизонте показались незнакомые мне очертания синеватой стрельчатой каймы. Мне сказали, что это и есть Аман-Карагай, но я не сразу поверил. Только когда мы подъехали ближе, я действительно увидел лес, большой лес, где вперемешку росли березы и сосны. Ни прежде, ни после не доводилось мне видеть такого чудесного леса. С прямыми медными стволами сосен соперничали своей стройностью и красой серебристо-белые стволы кудрявых берез. А когда мы въехали в тень деревьев, я залюбовался солнечными лучами, которые просачивались сквозь листву и хвою, колеблемую ветерком со степной стороны. И, казалось, по земле медленно прокрадываются пятнистые барсы. Стоит соскочить с коня и пойти по траве среди кустарников, как заметишь под мелкими листьями темно-алые ягоды малины, пахучие, сладкие, щекочущие язык.

Извилистая лесная дорога привела нас к светлому озеру, круглому и довольно большому. В это время легкие облака заволакивали небо. Облака отражались в озере, затенили его, и вода поэтому казалась темной и блестящей, как ртуть.

— Вот это и есть Аулие-коль! — сказал отец, и я вспомнил его прежние рассказы, что в глубине Аман-Карагайского леса спрятаны семь озер с чистой пресной водой и, что на их берегах раскинулись поселки крестьян-переселенцев, обосновавшихся здесь лет сорок тому назад. А еще раньше на берегу одного из семи озер была кыстау — зимовка одного уважаемого человека по имени Жампыхожа.

— Те, кого называют хожой, считаются потомками пророка Мухаммеда, — говорил отец. — Имя Жампы было Жан-Мухаммед. Но казахам было трудно произносить это имя полностью, и его стали звать кратко Жампы. Он приехал со стороны Туркестана к хану Младшего жуза Абулхаиру, и хан сделал его своим имамом. Казахи были плохими мусульманами, и он обучал их посту — уразе и молитве — намазу, предсказывал будущее, учил детей, лечил больных заклинаниями и нашептываниями. Поэтому его стали считать святым, и озеро назвали Аулие-колем.

— Помнишь, — продолжал отец, — мы видели в Тургае Мамбета. Отец Мамбета — Карахожа, потомок Жампы, нашему деду приходится племянником. Но Карахожа знал немного. Обряды вроде обрезания, и сбор на мечети — зекет и кушыр. Ум у него был небольшой, красноречием он не отличался, любил угощаться, но не любил угощать. Сын его, Мамбет, мало чем походил на отца. Рос он способным, бойким. Дома узнал первые азы грамоты, но решил учиться дальше. Упросил, чтобы его послали в медресе ишана Зейнуллы в Троицке. Там он хорошо усвоил и старую грамоту — кадим, и новую грамоту — жадши.

Женился он на Каракыз, младшей сестре известного в тех краях бая из рода кипчаков — Смаила, сына Жаманшала. Каракыз была уже в возрасте — около тридцати лет. Женихи в синих сапогах, люди состоятельные, ее не