А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко Страница 2

Мать только родом была деревенской, мы жили в городе, когда в нашей жизни появился Василий. Широкие красные лампасы на галифе, казакин с мелкими складочками сзади под ремнем. Однажды он к нам пришел в бурке и напугал меня: вышел из нее, как из черной косматой палатки, а она так и осталась стоять на полу. Теперь я знаю, что он любил мою мать, потому что любил и меня. Гладил своей теплой рукой меня по голове, говорил матери: «Худенькая она, давай ей рыбий жир». Наверное, тогда в моей душе впервые проклюнулась благодарность: из памяти выпало многое из тех первых дней, когда он появился, а его легкая ладонь на моей голове и «рыбий жир» запомнились.

Отчим был родом с Урала, из рабочей семьи, довольно хмурый на вид и скупой на слово. На каком жизненном повороте занесло его в казачий полк, этого уж я никогда не узнаю. Но в тех копиях документов, которые мне прислали через двадцать лет после воины из военного архива, говорится, что он служил в полках 4-й Донской казачьей имени К. Е. Ворошилова дивизии, которая была ядром легендарной Первой конной армии. До 1931 года дивизия дислоцировалась в Ленинградском военном округе в городах Гатчина, Петергоф, Детское Село. В 1932 году она была переведена в Белорусский военный округ. И я вспомнила рассказы отчима о Ленинграде, о тех местах, где он служил, где были казармы из красного кирпича, огромные манежи — там до революции располагались царские отборные конногвардейские полки. Он рассказывал об этом не мне, а матери, но я слушала и видела, как покинули казаки свои замечательные казармы и конюшни и по приказу прискакали в чистое белорусское поле.

— Теперь уже здесь все не то,— говорил матери отчим,— теперь и представить себе невозможно, с чего мы у вас начинали.

«У вас» — это в Белоруссии, на нашей с мамой земле. Мама обижалась вслух, а я молча ее поддерживала.

— Ну и сидели бы под своим Ленинградом, никто вас сюда не звал,— говорила мама задиристо.

— У тебя не спросили? — усмехался отчим.

— У меня.

Отчима смешило такое ее самолюбивое отношение к своему краю. Еще в полках Первой конной он привык, что родина всех, кто воевал с ним рядом, это та земля, которую они освобождают. Он понятия не имел, что белорус привязан к своей земле больше, чем к другой, а казах к своей. Люди у него не делились на белорусов, украинцев, а на своих и чужих, как у нас, детей,— на белых и красных. А у мамы слезы выступали на глазах, когда он, бывало, в шутку затрагивал ее белорусскую речь.

— Конечно, забыли у тебя спросить, где размещать дивизию. Ты же вумная, как вутка.

— «Вутка»! — Мама хваталась за сердце.— Ты где это слово взял? Сам придумал или кто подучил?

Отчим сдавался. Он был из той, может быть, уральской, а может, вообще особой мужской породы, которая женщину воспринимает как бы «при мужчине». Поэтому и не спорил с ней всерьез и к неправым ее выпадам относился снисходительно. Но тем не менее побаивался ее. Я помню, как, увидев из окна идущую домой мою маму, он бегал по комнате, размахивая газетой, выгонял табачный дым в форточку. Курить она ему запрещала.

Никогда бы не вспомнился мне этот спор матери и отчима о перемещении казачьей дивизии из-под Ленинграда в Белоруссию, если бы через много лет после войны не написал ее бывший комдив книгу. Одну из самых замечательных книг о нашей армии и Отечественной войне. Ее автор, Г. К. Жуков, более четырех лет командовал 4-й Донской казачьей дивизией. И он рассказал, как трудно начинали свою жизнь на новом месте в Белоруссии казачьи полки. И как солнечный луч из того времени, проникли в мое сердце строки, что из всех полков, которые он осматривал, знакомясь с дивизией, наш 21-й был самым лучшим.

Двадцать первый казачий полк стоял в пяти километрах от небольшого города, а сам городок считался приграничным. Все мои международные познания того времени были связаны с границей. Граница была чертой, которую никто не мог перешагнуть и которую охраняли пограничники. Черта делила мир на две части — нашу и чужую, буржуйскую. Мы жили на своей стороне и знали, что она самая добрая, справедливая, а потому и самая непобедимая. Эту непобедимость мы чувствовали изнутри, потому что были детьми красных командиров. И доброту мы тоже чувствовали изнутри, потому что родились, когда Советская власть уже не только укрепилась, но и отпраздновала свое первое десятилетие. Тогда все было молодое: и страна, и родители наши, и мы сами. Только мир, лежавший за чертой границы, был старым.

Пограничники, пехотинцы, танкисты — мы знали не только их форму и цвет петлиц. Мы знали большее: даже кавалеристы ни в какое сравнение не идут с казаками. На всех соревнованиях и в манеже, и под открытым небом наши казаки доказывали это. И еще были парады, летом, когда военные части возвращались с маневров. Лошади опускали свои копыта не на булыжники, а на живой ковер из георгинов, роз и веток жасмина — это были цветы, брошенные под ноги двадцать первому казачьему полку, открывающему парад. И еще этот полк был домом. У парадного подъезда этого дома — высокие ворота и будка с часовым, а в узком командирском бараке — две комнаты с кафельной печкой до потолка, с картой мира напротив дивана, с письменным столом и еще другим, за которым ели, с папахой отчима на стуле у двери. Если бы командиры служили на одном месте и никуда их не переводили, а, главное, если бы не было войны, этот дом стал бы моим отчим домом. Я любила бы его всю свою жизнь, уезжала бы и снова возвращалась. Но была война, и я не знаю ни одного своего сверстника, у которого сохранился бы отчий дом.

Чтобы ученики первых четырех классов не болтались по школе в ожидании, когда у старшеклассников закончатся пятые и шестые уроки, и вообще, чтобы избавить младших от ежедневных поездок в город, женсовет нашего полка организовал начальную школу в Доме Красной Армии. Для этих четырех классов набралось всего пятнадцать учащихся, и учить их всех должна была одна учительница. Мама