Последний бой - Тулепберген Каипбергенович Каипбергенов Страница 121

Впервые он увидел ее во дворе Турумбета, куда она пришла с горсткой зерна. Стройная, большеглазая, с бровями будто крылья вразлет. И так получилось, что встретились они взглядами и точно срослись — не оторваться, не отвести глаз в сторону. Сколько лет живет уже Александр, такого с ним не случалось. Кто она? Как ее имя?

Пояснил Турумбет:

— Нурзада. Калия знаешь? Дочка.

С тех пор не появлялась больше девушка во дворе Турумбета. А на улице, только заметит ее Александр, она голову вниз — и пойдет не посмотрит. Обычай такой? Или видеть его не желает? Тайна...

20

После двухнедельного отсутствия Джумагуль вышла на работу — здоровье дочки пошло на поправку, и теперь ее можно было уже оставить под присмотром соседки. Многое пережила, передумала Джумагуль за эти дни, а главное, еще раз почувствовала, как дорог ей этот маленький беспомощный человечек. Ничего дороже нет у нее в жизни!

Первым, кто явился в кабинет Джумагуль в это утро, был Баймуратов.

— Садись, садись, — дружески потрепал он по плечу Джумагуль, видя ее растерянность. — Ну, как там дочка? Бегает?

— Еще не совсем. Но лучше.

По правде сказать, были у Джумагуль причины растеряться. Не думала, что после того разговора зайдет Баймуратов к ней в кабинет, да и в свой, подозревала, не пустит. Считала, обиделся, недоброе затаил. Выходит, ошиблась.

Разговор этот вышел случайно. В один из тех дней, когда Джумагуль сидела с больной, пришел Баймуратов. Решил навестить. Он участливо расспрашивал о ходе болезни, утешал, давал какие-то советы. Затем, тоже, наверное, чтоб ее подбодрить, стал рассказывать, как однажды в гражданскую пришлось ему самому выхаживать сына. Постепенно разговор перешел на дела.

— Там, на бюро, молодцом ты себя показала! Толковый проект, конкретные предложения. Двинулось дело. Сводку видала? Каждый день пополнение. А только начала... Значит, кто был прав, когда ругал тебя за актерство? Баймуратов! — И секретарь удовлетворенно усмехнулся.

— Думала я тогда, после нашего разговора... — сосредоточенно уставившись в одну точку, вполголоса, чтоб не разбудить Тазагуль, произнесла Зарипова. — Что за актерство меня ругали — правильно: не в том моя роль, чтоб самой на сцену идти, — других девушек поднять — это да!.. А вот насчет авторитета... Помните, говорили?

— Отчего же не помнить? Помню. Говорил, что актерство твое подрывает авторитет окружкома.

Джумагуль покачала головой, сказала все так же раздумчиво:

— Вот тут, по-моему, вы неправы.

— Думаешь? — холодно возразил Баймуратов. — Если я или, скажем, Гафуров на сцену бы вышел да фиглярствовать стал, считаешь, прибавилось бы у нас авторитета?

— Зачем же фиглярствовать? Речь не о том... В былые времена — понимаю. Визирь какой-нибудь мог, конечно, считать: не приведи аллах, проведают люди, что и ест он, как все, и спит не на облаке, и даже насморк обыкновенный у него, у визиря, бывает. Все, конец! Ни почтения ему больше, ни авторитета! При ханских порядках не удивительно — иначе и быть не могло. Но сейчас... А может, от ханских времен и перешла к нам эта болячка? Кто другой может и в чайхане посидеть, и на базар за покупкой сходить. Он — нет: выше этого! Кто другой, если нужно, может и глину месить. Он — нет, как бы глиной этой авторитет свой не замарать! Главное, значит, докажи, что ты не как все, — исключительный, тогда и будет тебе уважение!

— А по-твоему, наоборот? — в голосе Баймуратова уже звучало раздражение. — Каждому и всякому покажи, что ты такой же, как все?!

— Зачем же показывать? Нужно быть! — спокойно парировала Джумагуль.

Баймуратов поднялся.

— Выходит, я, по-твоему, должен вместе со всеми махать кетменем?

— Отчего же, если нужно?..

Он громко, наигранно рассмеялся:

— Ох, боюсь, весь свой авторитет размахаю...

Баймуратов ушел недовольный, как показалось Джумагуль, рассерженный даже. Да и она через час уже досадовала на себя: и чего это ей вдруг взбрело в голову секретаря поучать? Но теперь уже поздно: пока слово не сказано — оно твой узник, сказано — ты его пленник.

Настороженно, с тяжелым предчувствием ждала Джумагуль нового разговора с Баймуратовым. Старалась и не могла представить себе, как он ее встретит: сурово и официально или с шуткой, за которой таится неприязнь и ожидание. Ожидание первого же ее промаха.

Предчувствия оказались напрасными: Баймуратов сам пришел к Джумагуль в кабинет, и в улыбке его, в дружеском жесте не было ни начальственной снисходительности, ни фальшивого панибратства, ни подстерегающей напряженности. Так, словно и не было того разговора, он запросто подсел к столу Джумагуль, оперся на него локтями, спросил:

— Чем заниматься будешь?

— Хочу выбрать из списков тех, кто в школу не ходит, с родителями поговорить. С каждым в отдельности.

— Сама со всеми и будешь говорить? Тогда, значит, с годик не трогать тебя — занята будешь? — лукаво улыбнулся Баймуратов.

Джумагуль поняла его намек, смутилась:

— Не одна, конечно, — Маджитов, жена его, Муканов из интерната...

— Я вот о чем хотел с тобой говорить, Джумагуль, — сразу стал серьезным Баймуратов. — Что в школе и в интернате товарищей расшевелила — списки составили, работу с родителями ведете, — это все хорошо. С детьми у тебя, чувствую, будет порядок. А что насчет женщин? Ты ведь у нас прежде всего женотдел!

Джумагуль ответила не сразу, обдумывала.

— Ну вот, несколько случаев продажи девушек за калым выявили. Пресекли...

— Так. Что еще?

— Одна женщина приходила ко мне — муж избивает. Вызвала его, поговорила.

— Еще! — настаивал Баймуратов.

— А больше, пожалуй, ничего, — вынуждена была признаться Джумагуль.

— Вот об этом мне хотелось бы как раз вместе с тобой подумать...

Разговор продолжался больше часа. Вечером Джумагуль записала в свою тетрадь:

«Женотдел существует не только для того, чтобы выполнять обязанности негативные (Баймуратов мне объяснил: негативные — значит отрицательные), не только для того, чтобы не разрешать кому-то продавать девушку за калым, не позволять мужу или отцу превращать женщину в домашнее животное, не допускать, чтобы кто-то