В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова Страница 10

С самого начала меня поразил раскованный и напряженный стиль рассказа. Ни о каком «замшелом провинциализме» тут не могло быть и речи. Однако, прочитав еще несколько страниц, я попросту забыл о стиле. Это был монолог человека, давшего себе клятву «жить по-крупному», отгородиться от повседневности, мелочей быта, незначительных людей и незначительных событий. Но какой ценой приходится ему при этом платить за свое стремление к «сверхчеловеческому»! Как гибнет вокруг него все живое и естественное, как в конце концов он сам превращается в ходячего робота, стереотипно мыслящего, говорящего холодными штампами. Убийственная ирония, сквозящая в каждом слове, не помешала автору нарисовать характер, который был бы очень смешным, если бы не проглядывало за ним нечто зловещее и фатальное. И, дочитав последнюю страницу, я догадался: передо мною шедевр, написанный очень талантливым, зрелым писателем. Но как это не похоже на ранние вещи Василия Никитича! Да и на поздние его произведения рассказ тоже совершенно не был похож. Откуда же он все-таки взялся, как появился на свет божий? А может быть, произошло вот что: написанный когда-то давно, он оказался в тот момент «не ко времени». Быть может, Василия Никитича даже где-то «стукнули» за него. И тогда он, наученный горьким опытом, решил писать по-другому. Вместо резкости, гротеска, иронии — мягкая лирическая описательная проза. В ней он себя и нашел. А что при этом потерял?

— Да все он потерял! Все! — вдруг неожиданно для себя самого громко заорал я и, вскочив с дивана, пробежался по комнате.

Что же это такое получается, в самом деле? Значит, вот как он мог писать, с какой силой и пронзительностью. И каким же мог стать писателем, какого масштаба! Значит, все-таки Андрей был прав, когда утверждал, что Василий Никитич как писатель так и не состоялся. Да нет, неправда. Вот ведь лежит передо мною доказательство его неправоты, блестящий рассказ «Весло на воде».

Я выскочил в переднюю и поднял телефонную трубку.

— Андрей, — сказал я ему торопливо, — заезжай после работы ко мне, очень нужно. Да нет, ничего не случилось. То есть именно случилось. Я только что сделал поразительное открытие. Честное слово…

И когда в седьмом часу вечера он, вялый от духоты и редакционной суеты, ввалился ко мне, я его встретил у дверей с рассказом в руках.

— Послушай, ты должен немедленно это прочесть…

Андрей, выругавшись, отшатнулся в сторону, обозвал меня психом и фанатиком и заявил, что не станет читать ни строчки, пока я не накормлю и не напою его.

Мы направились в кухню, где я соорудил роскошную яичницу-глазунью с салом и луком. Потом из холодильника появилась банка шпрот, кусок российского сыра и еще кое-что, из-за чего, по моим расчетам, к Андрею должно было вернуться хорошее настроение.

Пока мы сидели за столом, я торжественно заверил своего друга, что близится минута, когда он откажется от всех своих сказанных в адрес «несостоявшегося писателя» слов. Андрей же скептически хмыкал и уверял меня, что скорее он готов поверить в то, что Василий Никитич неожиданно воскрес из мертвых, чем в то, что он мог написать нечто стоящее.

Наконец мы перешли в комнату, и Андрей, удобно устроившись в кресле, закурил сигарету. Рукопись он небрежно бросил себе на колени. Я уселся на диване против него специально, чтобы наблюдать реакцию. Где-то на середине Андрей поднял голову, рассеянно поглядел на меня.

— Слушай, — сказал он удивленно, — а с чего ты взял, что это его рассказ?

— Читай, читай, — торжествуя победу, засмеялся я, — потом поговорим.

Кончив читать, Андрей снова потянулся за сигаретой, сидел несколько минут молча, потом спросил:

— Ты абсолютно уверен, что это он написал?

— Конечно, уверен. Я нашел это в папке с его стихами. Чье же это может быть?

— Странно, — задумчиво протянул Андрей. — И когда же он это написал? Это что, самая последняя его вещь?

— Думаю, что наоборот, — одна из ранних. Во-первых, обрати внимание на бумагу. Во-вторых, действие в рассказе происходит примерно в конце тридцатых годов. Верно? Ну, а в-третьих, я как-никак знаю, над чем он в последние годы работал. Но ты согласен, что это гениальный рассказ?

Он усмехнулся:

— Насчет гениальности ты, конечно, хватил. Но это и в самом деле отличная проза. Скажу тебе откровенно: я действительно ничего такого от него не ожидал. Здесь и рука совсем другая. Здесь мускулатура чувствуется, сила. А потом что? Потом твой Василий Никитич словно бы вдруг расслабился, увял, захирел совершенно. Как же это все могло получиться, а?

Я поднялся с дивана.

— Ты понимаешь, Андрей, я и сам над этим сегодня весь день думаю. Тут у меня вот какая гипотеза возникла: один раз в жизни он дал себе волю и писал, что называется, на полную катушку. Безо всяких там внутренних редакторов, без всяких мыслей о публикации. А потом перечитал написанное и сам себя испугался. Очень уж колоритно и резко получилось. А может быть, не он сам испугался, а его испугали — сказали что-нибудь не то насчет «Весла», с него и довольно было. Ну он и спрятал это свое произведение подальше в ящик, а рискованных экспериментов больше не повторял, писал то, что от него ждали и что легко проходило. Вот, по-моему, что с этим рассказом произошло.

Андрей задумчиво глядел на меня.

— Послушай-ка, — сказал он. — Но ведь если все это было именно так, ты тогда должен целиком переписать свою книгу. Тут тогда целая драма вырисовывается. Человек наступил на горло собственной песне. Черт! Тема-то прямо в роман просится.

Мы стояли друг против друга посреди комнаты. Андрей снова листал рукопись, что-то в ней отыскивая.

— Мне здесь только одно непонятно: почему он потом этот рассказ не напечатал? Тут же никакой крамолы нет.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Но завтра я буду у Марии Николаевны и все выясню. Думаю, что она в курсе дела.

— Ты вот что ей скажи, — встрепенулся Андрей, — скажи, что мы берем этот рассказ в газету. Он, конечно, великоват, придется разбивать на несколько номеров. Но абсолютно уверен, что шеф на это пойдет.

На следующий день, ворвавшись в квартиру покойного писателя, я порядком напугал Марию Николаевну, начав с порога выкрикивать что-то ей непонятное. Мария Николаевна принимала в этот час двух представителей братских литератур, которые привезли ей томик Василия Никитича на киргизском языке. Мне пришлось тут же принять участие в общей литературной беседе и помогать Марии Николаевне потчевать гостей чаем с кексом и малиновым конфитюром.

Но едва за братскими писателями затворилась дверь, как