Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов Страница 9

но при отсутствии сообщения с другими городами (если, конечно, они еще существовали) не было никаких возможностей заказать необходимое оборудование, и потому о реконструкции можно было забыть. Основой будущего теперь становилось бесконечное подлатывание, чахлое и гнетущее – словно старые плотины и генераторы выживали лишь за счет чистоты родниковых вод. Но самоотверженность работников дала впечатляющие результаты. У гидроагрегатов, еще недавно, казалось, доживавших последние дни, словно открылось второе дыхание. По катакомбам равномерно распределили удлинители и наскоро смастеренные переноски, к ним подземные горожане подключали ту скудную технику, которую успели захватить с собой. Как ни странно, подобных устройств оказалось не так уж мало, и все они – от микроволновых печей до пароварок – обнаруживали редкую пользу для существования. Но в условиях строгой экономии энергии все это требовало учета, и поэтому пользоваться оборудованием разрешалось только в специально отведенных для этого помещениях (лучше сказать – логовищах). Этот запрет, как и многие другие табу, никогда не нарушали, не столько из боязни наказания, сколько благодаря пониманию масштаба случившейся катастрофы. Все осознавали, что потеря электричества теперь будет равносильна расставанию с жизнью. Кроме того, технику тоже нужно было экономить: в Бове и прежде отсутствовали фабрики, но отныне о серийном производстве оборудования можно было забыть. Многие инструменты вроде электродрелей или фрезеров стали бесценными, впрочем, теперь это касалось даже кухонных приборов – если раньше хозяйка могла случайно выбросить нож вместе с очистками свеклы, в новых обстоятельствах любой расценил бы это как преступную халатность, да виновница и сама первой бросилась бы разгребать компостный ящик. Из средств связи работали только рации, на удивление неплохо принимавшие сигнал в катакомбах. Сперва инженеры гидростанции ежедневно включали радиоприемники и пробовали отыскать свидетельствующие о жизни сигналы, но безрезультатно, и потому очень скоро транзисторы со складными антеннами превратились в ненужные реликвии.

О том, чтобы вернуться к наземной жизни, конечно, речи не было. Эолы могли появиться (и появлялись) в любой момент. Об этом рассказывали управлявшие гидростанцией: им было дозволено выглядывать в окна. Наверху, даже если бы дома удалось защитить, люди снова оказались бы разделены и уязвимы. Так или иначе, нужно было привыкать жить в пещерах. И хотя за неделю Бова потеряла три четверти своих жителей, в первые подземные дни чудилось, что тесные гроты едва вмещают переселенцев: толпящиеся тени и густое эхо голосов создавали атмосферу кошмарного базара, рынка рабов или даже гетто смертников. А еще пещеры наполнял щебет детского плача. Трагедия почти не сказалась на иерархии возрастов: эолы не отличались разборчивостью и равномерно уничтожали детей, взрослых и стариков. Но и разница между поколениями теперь изрядно стерлась. Старая жизнь казалась цветастой накидкой, сорвав которую удалось разглядеть настоящее лицо – сумрачное, пустое и абсолютно незнакомое. Былая повседневность рассыпалась, как сухой песок, как бессмысленные слова, случайно составленные из обшарпанных кубиков с печатными буквами. И на их месте открывалась подлинная, никем не предугаданная история хмурых, надежно – но, как выяснилось, все же недостаточно надежно – спрятанных душ, без всякого предупреждения начавших ворошиться в скользкой темноте; история, не имевшая ничего общего с прежними привычками, устремлениями, успехами, и, как выяснялось, эта незаписанная летопись могла быть прочитана только в темных катакомбах. Бомбоубежище, построенное когда-то из-за боязни смертельных сражений, теперь защищало от новой, незнакомой войны, если ей вообще подходило это название, ведь с таким же успехом мышей, онемевших от страха в норках, можно назвать сражающимися с совами. Почему все это происходит с нами? Вот вопрос, который повисал во влажном воздухе еще до того, как кубики с жалкими буквами пытались сложиться в слова.

Порой кто-то чиркал спичкой, и на мгновение вспыхивало рыже-зеленое пламя. Темнота стирала лица, превращала их в размытые пятна, словно покрывала их черными, неотмываемыми хлопьями, обрамлявшей глаза мглой, похожей не то на траурные вуалетки, не то на разводы сажи. Физиономии теперь легко можно было спутать друг с другом. Весь народ столпился здесь, как в зале ожидания, определявшем дальнейшую судьбу. Если бы церковный культ еще существовал, можно было бы ненароком решить, что грязные и косматые прихожане собрались на какую-то странную службу, может быть неумело инсценирующую коптскую жизнь в катакомбах, пребывание в чистилище или еще что-то. Нет, скорее сгрудившиеся в томящийся клубок фигуры были похожи на зверьков, приготовленных для неизвестного биологического эксперимента. Первое время нагроможденные в темных гротах кипы тюков и старых чемоданов напоминали вереницы гробов, а стоявшие в каждом углу баулы и узлы – покосившиеся изваяния мрачных идолов. На нескольких дворах каким-то чудом выжили козы и куры, и хозяева умудрились притащить их под землю, а поскольку молоко и яйца оставались единственными свежими продуктами, часть пространства тут же выделили для домашнего скота, только вот корм стремительно заканчивался. В то же время голод стал теперь для обитателей пещер чем-то вроде стимула для продолжения существования. Иногда кто-то вспоминал об оставшихся где-то в прошлом распахнутых окнах, о заполнявшем их размашистом небе. Сквозь проемы можно было расслышать голоса соседей и вдохнуть запах степи. А тогда казалось – ничего особенного, открытые окна. Жизнь внезапно была урезана до последнего неделимого остатка, за которым брезжило только смирное и вероломное бездумье.

Места в сырых гротах едва хватало на всех, но прошло не так много времени, и жители словно вжались в стены, расширив пространство коридоров. Сперва от мокрого холода стыли лица, но с каждым днем каменные казематы удавалось обживать все лучше. Благодаря внедренной Чинбом армейской дисциплине семьи рассредоточились по разным закуткам, сирот усыновили, старикам обеспечили заботу, если, конечно, сделать вид, что значения слов «усыновление» и «забота» не изменились до неузнаваемости, ведь сострадание у переселенцев почти атрофировалось, как бывает у тяжело раненных: слишком много мучений толпилось внутри каждого из них, чтобы оставались силы сочувствовать ближним, так что сирот принимали в чужие, разрушенные семьи как новобранцев в наголову разбитую армию, руководствуясь исключительно необходимостью действовать сообща в предстоящем сопротивлении. Сопротивлении? Едва ли и это слово было уместным. Но что вообще могли чувствовать полуживые калеки, когда те, кого они еще недавно называли близкими и друзьями, на их глазах превратились в прозрачные тряпицы и слились с черствым степным пейзажем? В каком-то смысле подземные люди стали похожи на детей, которым суждено было прожить жизнь сначала, научиться всему заново – только прежде, чем возвратить несчастливцев в детство, их решили как следует изувечить. Разные поколения ютились в неразделенных пещерах вместе со скотом и птицей. Скудная пища хранилась в так называемых кладовых и ежедневно распределялась строго поровну, за это отвечали назначенные Шимой провиантмейстеры, которые вели строжайшую опись продуктов.

По вечерам, в тусклом свете, линовавшем лица зеленоватыми полосами, люди горбились над ничтожными, сделанными из чего попало столами, словно осенние насекомые, заползающие в грязные щели в поисках покоя. Семьи собирались небольшими группами для скудной трапезы, черпая старыми ложками холодную юшку и рассасывая черствые сухари, и эти подземные ужины были жалким напоминанием о былых городских застольях. Впрочем, мысли о ярмарочном шуме теперь не вызывали ничего, кроме ужаса. Но мрачноватые вечери становились поводом для размеренных, тихих бесед. Только ни о чем сколько-нибудь серьезном здесь не было принято разговаривать. Рты словно забило пылью. Эхо разговоров сливалось в бессмысленную тарабарщину – вполне возможно, не только для слушателей, но и для самих говорящих. Так что и слово «беседы» не очень