Дом профессора - Уилла Кэсер Страница 9

— Спасибо, Розамунда. Ужасно мило с твоей стороны подумать обо мне. Но пусть это останется просто замыслом — так лучше. Со многими вещами так. А я пока побуду на старом месте. Оно убогое, но мне подходит. Привычка — очень большая часть работы.

— Со старыми вещами Августы и этими пыльными старыми манекенами? Почему она хотя бы их не убрала, чтобы тебе не мешали?

— О, они имеют право тут находиться в силу долгого пребывания. Это и их комната тоже. Не хочу наткнуться на них где-нибудь на свалке по дороге к озеру. Они напоминают мне о временах, когда вы были маленькими девочками. Ваши первые нарядные платьица висели на них по ночам, когда я работал.

Розамунда улыбнулась, неубежденная:

— Папа, не шути со мной. Я пришла поговорить о серьезных вещах, и это очень трудно. Знаешь, я немного тебя боюсь. — Она опустила затененные, колдовские глаза.

— Боишься меня? Не может быть!

— О да, боюсь, когда ты язвишь. Не язви сегодня, пожалуйста. Мы с Луи часто обсуждаем кое-что. Для нас этот вопрос очень важен. Луи постоянно хочет выложить тебе все разом, но я его сдерживаю. Ты не всегда одобряешь нас с Луи. Конечно, только благодаря его усилиям, его техническим знаниям открытие Тома получило коммерческий успех, но мы не считаем, что весь доход принадлежит нам. Мы думаем назначить тебе что-то вроде стипендии, с твоего позволения, чтобы ты мог оставить университет и только заниматься научной работой и писать книги. Этого хотел бы Том.

Сент-Питер вскочил легко и гибко — такими пружинистыми становились его движения, когда он сильно нервничал, — подошел к окну, широко открытому и закрепленному на крючке, и прикрыл его.

— Дорогая дочь, — решительно сказал он наконец, повернувшись к Розамунде, — я ни в коем случае не могу взять деньги Броди.

— Но почему же нет? Ты лучший друг, какой у него был на всем свете, ты дал ему больше, чем кто-либо другой, и ему не нравилось, что преподавание связывает тебя по рукам и ногам. Он восхищался твоим умом и был бы счастлив помочь тебе делать именно то, что ты делаешь лучше всех. Будь он жив, именно на это первым делом обратил бы свои богатства.

— Но он не жив, и в завещании нет ни слова обо мне, так что не на чем строить твою красивую теорию. Ужасно мило с вашей стороны, твоей и Луи, и я очень тронут, правда.

— Но, папа, Том был такой непрактичный. Он думал, что доходов от его изобретения хватит в лучшем случае мне на булавки... если вообще об этом думал. Я не знаю — он никогда не обсуждал эту тему со мной.

Сент-Питер загадочно улыбнулся:

— Уж не знаю насчет непрактичности. Когда он работал над своим газом, то как-то заметил мне, что это может принести целое состояние. Конечно, он не дождался, пока это подтвердилось, но по совсем другой причине, в силу своего характера. Да, я думаю, он знал, что его идея принесет деньги, и хотел, чтобы они достались тебе, с ним или без него.

Лицо молодой женщины омрачилось:

— Даже если бы я вышла замуж?

— Он хотел, чтобы у тебя было все нужное для счастья.

Она испустила роскошный вздох:

— Луи сделал меня счастливой. Единственное, что меня беспокоит, — чувство, что часть этих денег должна быть твоей, что Том хотел бы этого. Он был так полон благодарности, знал, что столь многим тебе обязан.

Отец снова встал тем же сдержанным, нервным движением:

— Розамунда, пойми раз и навсегда: он был обязан мне не больше, чем я ему. Меня очень ранит, когда кто-то из моей семьи говорит, будто мы сделали нечто прекрасное для этого молодого человека, вывели его в люди, создали его. За всю жизнь в преподавании я встретил только один выдающийся ум; не будь его, я считал бы свои лучшие годы во многом потраченными впустую. И между мной и Томом Броди не может быть вопроса о деньгах. Не могу точно объяснить, что чувствую, но это как-то испортило бы мои воспоминания о нем, сделало бы ту часть моей жизни такой же банальной, как все остальное. А для меня это было бы большой потерей. Я отказываюсь от вашего предложения по совершенно эгоистичным мотивам: моя дружба с Броди — единственное, что я не позволю перевести на вульгарный язык.

Дочь явно растерялась и слегка обиделась.

— Иногда мне кажется — ты считаешь, что и мне не следовало брать эти деньги, — тихо сказала она.

— У тебя не было выбора. Для тебя все решено его собственной рукой. Твоя связь с ним существовала в обществе и следует законам общества, а они основаны на собственности. Моя — нет, и в ней не было материальной статьи. Он уполномочил тебя исполнить все его желания, и я понимаю, что у тебя есть обязательства — но не передо мной. Есть, конечно, Родни Блейк, если он когда-нибудь объявится. Вы его все еще ищете?

— Луи этим занимается. Объявилось несколько кандидатов, он их всех расследовал и обличил в них самозванцев.

— И еще, конечно, другие друзья Тома. Например, Крейны?

Лицо Розамунды ожесточилось:

— Папа, я даже не буду тебе говорить, что думаю про Крейнов. Мы с ними разберемся. Миссис Крейн — вульгарная особа и глядит в рот своему брату, этому ужасному крючкотвору, Гомеру Брайту. Ты знаешь, что он такое.

— О да! Он едва ли не величайший очковтиратель из всех, кто у меня учился.

Розамунда встала, собираясь уйти.

— Знаешь, дочь, я хочу, чтобы ты была очень счастлива, — продолжал Сент-Питер, — и Том этого хотел. Только молодые люди в вашем с Луи возрасте могут получать удовольствие от денег. Их хватит и на едва ощутимые, почти воображаемые обязательства. Вы не пожалеете, если проявите щедрость к таким людям, как Крейны.

— Спасибо, папа. Я не забуду. — Розамунда удалилась вниз по узкой лестнице, оставив за собой легкий свежий аромат лаванды и фиалкового корня, а отец снова лег на сундук-кушетку. «Намека о Крейнах будет достаточно», — думал он.

Он совершенно не понимал старшую дочь. Конечно, он и Кэтлин не понимал и никогда не утверждал обратного; но обычно знал, как она отнесется к тому или иному, и ему всегда казалось, что Кэтлин нуждается в его защите больше, чем Розамунда. Когда младшая дочь училась в университете, профессор порой видел, как она в одиночку пересекает кампус: голова и плечи склонены против ветра, муфта прикрывает лицо, узкая юбка тесно облегает фигуру. В быстрой походке и задорной головке было что-то слишком отважное, слишком отвергающее чужую помощь; ему это не нравилось, вызывало внезапную боль. Отец всегда окликал ее, догонял, заставлял взять его под руку и стать послушной.

На занятиях Кэтлин схватывала все гораздо быстрее, чем Рози, и очень ловко рисовала акварельные портретные этюды. Она сделала несколько действительно хороших портретов отца — по крайней мере один был как живой. А вот с матерью Кэтлин не везло. Она пробовала снова и снова, но лицо всегда выходило жестким, верхняя губа — длиннее, чем в жизни, нос тоже длинный и строгий, а из прекрасного цвета лица Лиллиан делалось что-то холодное, гипсовое. «Нет, я не вижу маму такой, — говаривала Кэтлин, вздергивая подбородок. — Конечно, нет! Просто так получается». Она и сестру часто рисовала, но все портреты выходили очень слащавые и странно фальшивые, хотя Луи Марселлус уверял, что они ему нравятся. Преподаватель живописи в университете убеждал Кэтлин поехать в Чикаго и учиться в натурных классах Художественного института, но она решительно сказала: «Нет, у меня по-настоящему выходит только папа, а его рисованием на жизнь не заработаешь».

«Единственное необычное в Китти, — говорил отец друзьям, — то, что она не считает себя ни капельки необычной.