Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий Страница 9

удаленных от человеческого жилища. Гостиницы Контора оплачивала, конечно, не бог весть какие. Чаще всего это были так называемые мотели, ужасные дыры с продавленными кроватями и липким полом, с махровой опушкой пыли повсюду, куда не добиралась ленивая рука приходящей уборщицы. Но в этих дырах имелись, по крайней мере, горячая вода и центральное отопление, а это несколько примиряло со всем остальным. Теперь же и те клоповники вспоминали почти с ностальгией. Года три назад Контора, принужденная, как и почти все тогда, сильно сократить бюджет, ввела режим экономии, и с той поры о гостиницах пришлось забыть: на смену им пришли малогабаритные палатки. Правда, известие о том, что экспедицию оплачивают нефтяники, вселило в команду некоторые надежды на этот счет, ведь среди конторских рабочих давно ходили легенды о роскошных отелях, которые турские нефтяные Крезы будто бы снимают археологам, когда в тех возникает необходимость. И хотя Бобышев, обзванивая всех, честно предупредил, что рассчитывать на улучшение быта не стоит, надежды эти держались до последнего, то есть до той минуты, когда команда, собравшись на складе Конторы, увидела привычную груду матрасов и одеял. Табунщиков – тот даже и тапочки взял, наивно убежденный в баснословной щедрости нефтяников. В иерархии аргументов тапочки занимали даже более высокое положение, чем слово «нефть»: ведь если есть тапочки, то непременно должна быть и гостиница. Тапочки эти теперь покоились у него под подушкой, вместе с фантазиями о горячей ванне и телевизоре по вечерам.

– Давно бы снял дом где-нибудь в деревне, – ворчал он, обращаясь к шефу. – Невеликие деньги, а всё в тепле да на мягком бы ночевали. Подумаешь, сэкономил бы на тушенке!

Бобышев на это только отмалчивался. Денег на экспедицию выдали впритык, и отвечать за лишние траты ему не хотелось. Тем более что он и так каждый вечер угощал команду выпивкой за конторский счет (пожалуй, единственный служебный грех, который за ним водился). Все наличные средства экспедиции состояли в толстой пачке купюр, выданной ему под расписку старым, с постною рожей, конторским бухгалтером. Пачка эта, или попросту касса, находилась у шефа в полном пренебрежении. Так, он довольно беспечно носил ее в заднем кармане шортов, а отсчитывая деньги, немилосердно мял, тискал, трепал и мусолил их своими толстыми пальцами, отчего пачка приобрела со временем сальный и растрепанный вид. Была еще банковская карточка, но ею пользовались редко, ибо в сельских магазинах принимали в основном наличные. Из этих средств Бобышев, помимо прочего, выдавал товарищам авансы в счет будущей зарплаты. Свои деньги все берегли, а если в них возникала нужда – захотелось, например, конфет или какую-нибудь безделушку в подарок жене, – обращались к шефу. Тут разыгрывалась целая пьеска, всегда одного и того же содержания. Кто-нибудь, скажем, Жеребилов, подходил к шефу, когда тот стоял где-нибудь один, и деликатно эдак, вполголоса говорил: «Авансик, Андрей Алексеич». «Авансик? – притворно удивлялся шеф. – А на что тебе?» – «Дык, карамелек бы». – «Хе! Карамелек! А тебе известно, Василий Тарасович, что сладкое вредно для зубов? Я вот слышал недавно, британские ученые доказали». – «А ну и в пень бы их», – сердился проситель. «Это кого же? Британских ученых?!» – «Ага. Их самых». – «Эх, грубые вы люди! Ну и сколько же тебе?» – «Ну, скажем… Пятьсот». – «Пятьсо-от! – Бобышев качал головой. – А не объешься?» – «Не-а. В самый раз». Но Бобышев и тут продолжал пытку: послюнит пачечку, отколупнет бумажку-другую и помашет в воздухе – дескать, давать али еще потерпишь? Делалось это вовсе не из жадности (Бобышев, если нужно, и своих бы денег не пожалел), а исключительно для взаимного услаждения чувств. Делом просителя было изобразить сначала испуг, а потом счастливое облегчение, когда бумажка, попорхав, приземлялась ему в карман.

Лагерь состоял из четырех двухместных палаток, поставленных на небольшом отдалении друг от друга. Три из них были конторские, четвертая принадлежала Герману, который предпочитал спать, не слушая чужого храпа. Юра стелил себе постель на полу в «Археобусе», и потому вместе, по жребию, ночевали только Бобышев и Володя. За палатками располагалась санитарно-гигиеническая зона. На одном из деревьев был закреплен рукомойник, на другом – трапециевидный пластиковый бак с дырчатым раструбом на конце, упрощенный вариант походного душа. Там же начиналась тропинка к отхожей части лесополосы.

Рядом с палатками стоял еще один бак, большой, пузатый, белый, на восемьдесят литров. Проходя мимо, Бобышев пнул его ногой и остановился, услышав полый отзвук внутри.

– Пустой почти, – сказал он, приподнимая крышку. – Юра, Володя! Сгоняйте-ка за водой. Лучше в Парщиково, там колонка на выезде.

– Не за водой, а пó воду, – важно поправил Жеребилов.

– Пó воду! – передразнил Табунщиков. – Ну вы, батенька, и бирюк! Пó воду… Ишь, насобачился, грамотей!

– Пустой ты, Сашка, человек, – сказал Жеребилов беззлобно. – Тебе бы в цирке выступать хорошо.

– Пó воду! – снова съязвил Табунщиков. – Оченный бирюк!

Он рывком расстегнул палатку и забросил туда свою титановую лопату. Когда Табунщиков уставал, он становился зол и насмешлив и цеплялся ко всем, не исключая и шефа, по малейшему поводу.

Перед лагерем лежало кукурузное поле, убранное еще в начале августа. Из земли торчали остатки стеблей, сухие и потемневшие, цвета старой латуни, а среди них, прямо на жесткой, утрамбованной стерне, виднелись глубокие треугольные следы от колес комбайна. Дальше местность несколько понижалась и переходила уже в настоящую, дикую, нетронутую степь, гуашево-зеленую, складчатую, с редкими цветовыми контрастами бледно-бордового и песчаного тонов. В той стороне, за речкой и камышом, медленно расплываясь и как бы млея от собственного жара, садилось солнце, косо освещавшее кроны деревьев. Одно оконце «Археобуса», маленькое, квадратное, ослепительно бликовало, окрашивая красным лица тех, кто проходил мимо. Тенты палаток просвечивало насквозь, и те горели, как четыре разноцветные лампочки.

Закат в последнее время был необычайно пышный, насыщенного рубинового оттенка, той глубины, что бывает у света, пропущенного через толстое витражное стекло. В свои самые завораживающие минуты, когда солнце скрывалось за горизонтом, он производил совсем уж неестественное впечатление и напоминал, скорее, химическое зарево над пожаром, чем просто ярко окрашенный закат. Турские рабочие-нефтяники, которым случалось бывать за Полярным кругом, утверждали, что именно так выглядит красное северное сияние, редчайшее явление в тех краях. Держались такие закаты уже несколько недель. Наблюдали их не только здесь, в степи, но и по всей европейской части России, на огромном пространстве от берегов Днепра до западных предгорий Урала. Ученые объясняли такую необычайную пестроту недавним извержением исландского вулкана Гекла. Извержение это, вероятно, крупнейшее на планете за последние двести лет, произошло еще в начале июня, однако последствия его, также планетарного масштаба, сказывались до