Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов Страница 9

Сквозь черное отверстие окна я стараюсь разглядеть, что делается в комнате. И, при бледном свете затянутой тучами луны, мне кажется, что там ничего нет.

В недоумении, в жутком страхе, бегу я к входной двери. Стучу в нее громко, до боли в руке. Может быть, кто-нибудь отворит? Ответа нет, и я начинаю нетерпеливо дергать дверную ручку.

Прибитая гвоздями, она еще крепко сидит на своем месте и только железный лязг ее глухо раздается в окружающей тишине. В доме молчание.

Я с силой тяну за ручку. Я хочу отворить дверь и начинаю ломать ее. Я хочу видеть, что делается в моем родном доме.

Да, я хочу видеть!

Еще одно усилие, и дверь осталась у меня в руке.

Я дома.

И — ужас! Таким ли представлялся мне покинутый еще так недавно милый кров! Пустота. Запах гнили и сырости. Стая мышей, испугавшаяся моего появления и в дикой тревоге разбегающаяся по норам!..

Где же мать?

Мама! Где ты, мама?

Как безумный, бегу я в другие комнаты, ищу за дверями, осматриваю каждый угол и, никого не найдя, падаю на пол и в страхе, в исступлении зову:

— Мама, мама!

И как бы в ответ на мой отчаянный вопль, в тишине, над трубой нашего дома, раздается зловещий хохот.

Кто это? Кто смеет хохотать над моим чувством? Над чувством сына, зовущего любимую мать? Кто ты, хохочущее чудовище?

Над трубой новый хохот.

Это хохот над слезами убийцы, оплакивающим свою жертву.

Неужели?..

Нет! Нет! она жива, моя мать. Она просто оставила этот дом, потому что ей скучно было жить одной, переехала к кому-нибудь из родных или соседей...

Пустое утешение. Оно ничего не говорит сердцу. Я слишком хорошо знаю характер своей матери, чтобы предположить, что она может жить в чужом доме.

В чужом доме — со своим гордым горем о потерянном сыне! Нет. Никогда...

Она умерла! Умерла!

Я знаю, чувствую; об этом говорят мне стены сырого неприютного дома.

Она умерла!

Резкий хохот над трубой сменяется диким плачем, жалобным плачем, страстным плачем женщины по погибшем любовнике, пронзительным плачем ребенка над разбитой игрушкой.

Это слезы убийцы, но невольного, несчастного убийцы над трупом своей случайной жертвы.

Филин! Филин! Так это ты?

28.

Кошмарная ночь! Беспросветное утро!

С каким нетерпением ждал я часа, когда поселок проснется!

Мои первые шаги были к дому Виталия.

Я помню его хорошо — желтый, невзрачный, грязный, с маленькими окнами, этот дом напоминал тюрьму.

И помещался он в боковой узенькой улице, тоже грязной и тоже невзрачной.

Вот она — эта улица.

Да, безусловно она.

Но почему же здесь нет знакомого дома, который я ищу?

Я несколько раз прохожу улицу, взад и вперед.

Старого дома Виталия нет.

На его месте высится большая двухэтажная постройка, с вывеской, на которой громоздкими золотыми буквами изображено: «гостиница».

Должно быть Виталий продал свой дом? Ему продолжало не везти на родине и нужда заставила его уехать в другое место.

Вхожу в гостиницу справиться.

На встречу мне выходит высокий мужчина с черной бородою.

Лицо как будто знакомое.

Вглядываюсь и... узнаю Виталия.

29.

Виталий разбогател.

После того, как он вернулся домой из безуспешного путешествия ко мне, в город, и моего отказа исполнить его просьбу, он женился на Елене из любви к ней и из жалости.

Он не мог равнодушно видеть слез бедной покинутой девушки, опозоренной в глазах всего поселка. К тому же у Елены умерла тетка и оставила ей кое-какие сбережения.

Они открыли маленькое трактирное заведение.

Елена оказалась очень практичной и способной хозяйкой. Целые дни проводила она за приготовлением различных вкусных и дешевых блюд, а вечером и ночью занималась угощением гостей, служила у стола, считала деньги.

Виталий помогал ей, и дело пошло...

Это все передавал мне Виталий, ведя меня к себе, в квартиру.

— Через несколько лет, — продолжал он, — мы расширили заведение.

— Как несколько лет? Я только в прошлом году ушел от вас.

Виталий улыбнулся.

— Ты ушел от нас ровно семь лет тому назад.

— Семь лет! Возможно ли?

Мое отсутствие из дома, мой искус, значит, продолжался семь лет и я, отдавшись всецело своей духовной жизни, не заметил этого! Не заметил всей продолжительности своего пути, не заметил, что, пока я шел в город и учил там народ, пока вернулся из города домой — солнце семь раз сделало свой всесветный путь.

Семь лет!..

— На приобретенные торговлей деньги мы выстроили новый дом, — продолжал, между тем, Виталий свой рассказ, — и открыли в нем гостиницу. У нас пять человек детей. Старшему уже шесть лет... Он очень похож на тебя.

Я рассеянно слушал. Меня поразил стремительный поток времени, опрокинувшийся на меня.

— А мать моя, — вдруг спохватился я. — Где моя мать?

— Она умерла, — со спокойной грустью отвечал Виталий. — Она не вынесла позора своего сына...

Позора или величия? Ах, мама, как жаль, что мы говорили с тобой на разных языках!

30.

Я увидел Елену.

Она вошла в комнату — полная и неуклюжая, в дешевом атласном платье с претензией на вкус.

Перетянутая и все-таки неуклюжая.

Лицо ее носило следы красоты, хотя сильно погрубело и обрюзгло. И главное, в нем потух былой огонек вдохновения, печать духа, как мне раньше казалось.

Улыбка сытой пошлости заменила его.

Полно, да и была ли эта печать духа на ней?

Просто животная страсть говорила в неудовлетворенном организме и похотью светились глаза.

О как я счастлив, как счастлив, что не связал своей жизни с ней, с другой, ей подобной, что я один — гордый, свободный титан духа, больше титана, зижди...

Но остановись на полуслове, порочный язык! Молчите, уста недостойные!

Прости мне дерзновение мое — ты, пославший меня!

31.

Я долго разговаривал с Еленой, и каждым своим словом она, казалось, хотела показать мне свое превосходство и превосходство ее Виталия надо мной, практических идеалов над духовными.

Она точно не видела пропасти между двумя крайними мирами — моим и их миром, или видела и намеренно старалась заполнить ее целым рядом уверенно высказываемых пошлых житейских сентенций.

Прежнего между нами точно не существовало. Оскорбленное самолюбие отверженной самки уничтожало его.

И одним из вопросов Елены, обращенных ко мне, вопросом ядовитым, подготовленным с целью особенно больно уколоть меня, был вопрос:

— Что