Дом ярости - Эвелио Росеро Страница 86

— Они спят на втором этаже, в гостиной.

— Пойдем со мной, Уриэла, поможешь, если кричать придется.

Вот когда Уриэла поняла, что мать прекрасно знает секрет монсеньора и страдает от этого знания. И, следуя за ней сквозь сонмище теней, ужаснулась, потому что в данный момент мать ее воплощала собой чистое безумие.

— Так, где дети? — спросила она. — Что-то я так перенервничала, что успела позабыть.

— Наверху, в гостиной.

Мать решительным шагом пересекла сад, вошла в дом и побежала к винтовой лестнице.

— Идем, Уриэла, поможешь, если кричать придется.

Спотыкаясь, обе поднялись на второй этаж. Уриэла удивилась тому, что мать не открыла дверь гостиной, где спали дети, а очень осторожно прижалась ухом к щелке и, послушав, саркастически прошептала:

— Молятся, — и рукой поманила ее за собой, к своей комнате.

В эту комнату мать ворвалась вихрем, а Уриэла стояла и смотрела через открытую дверь, как она достает из прикроватной тумбочки револьвер, тот самый, которым отец ни разу в жизни не воспользовался — ни чтобы пугать воров, ни чтобы палить из него в рождественскую ночь, как делали другие отцы семейства.

— Ой, мама, — сказала Уриэла, — ты чего? Это лишнее.

Мать ничего не ответила. Она проверяла, заряжен ли револьвер. Это был «смит-вессон» тридцать второго калибра, настоящая реликвия с перламутровой рукояткой и выгравированным на дуле цветочным узором. Патронов в нем не было. Сеньора Альма вынула патроны из маленького тканевого мешочка и недрогнувшей рукой принялась заряжать револьвер, сунув мешочек с оставшимися патронами в ложбинку между грудей; не на шутку испугавшаяся Уриэла внимательно следила за каждым движением матери. Ее мучил вопрос: не лучше ли немедленно броситься на поиски Франции или всех сестер разом, чтобы общими усилиями остановить мать. Но вот хватит ли ей времени собрать их раньше, чем случится трагедия?

В отличие от своего мужа, сеньора Альма в оружии кое-что смыслила. Она почти с пеленок скакала по горам и лесам Сан-Лоренсо вместе с братьями, когда те отправлялись на охоту. В один прекрасный день, когда Альма была уже девицей на выданье, Баррунто не захотел брать ее с собой и стал подкалывать, даже издеваться: его злило, что Альма умеет стрелять и носит брюки. «Не похожа ты на женщину», — заявил он.

«Но я — женщина», — ответила ему Альма и в ту же секунду доказала это, заехав Баррунто кулаком в нос. С того дня братьям никогда не приходило в голову над ней смеяться. В день достопамятного удара кулаком в нос Альма подстрелила ягуара, который несколько месяцев разбойничал в загонах Сан-Лоренсо. Залепила хищнику пулю в лоб. Это был незабываемый для нее день.

И как раз потому, что мать знала толк в оружии, Уриэле ужасно захотелось просить о помощи. Но было поздно: Альма уже мчалась в гостиную, где спят дети. Уриэла со всех ног бросилась за ней; она задумала заключить мать в объятия и удержать ее, но, судя по всему, мать бегала гораздо быстрее ее самой: как выпущенная из лука стрела, она пролетела темный коридор в направлении гостиной, держа перед собой блистающий револьвер. Мать одним махом распахнула дверь, зажгла свет. Посреди множества спящих детей стояли коленопреклоненные монсеньор Идальго и его молодой секретарь, будто молились: ладони сложены вместе, глаза возведены к небесам.

— Альма! — удивленно воскликнул монсеньор жалобным голосом. — Мы всего лишь молимся.

— Ага, — сказала она. — Молитесь в потемках.

И принялась стрелять.

Она палила направо и налево, но Уриэла с облегчением отметила про себя, что только в потолок и по стенам, все-таки мать не сошла с ума. И так она палила и палила, не обращая внимания на крики детей; «или дети вовсе и не кричат? — спросила себя Уриэла, — все это похоже на сон; может, это я сама кричу — во сне?» На самом деле кричали исключительно монсеньор и секретарь: они подскочили, как на пружинах, и, накрыв головы руками, взывали к Господу Богу. Из детей же никто не проснулся — таким крепким и глубоким был их сон.

— Мама, — умоляла Уриэла, — что ты творишь?

Мимо нее двумя стрелами пронеслись черные силуэты священников. Пристыженные, они спасались бегством.

Конец вечеринке, подумала Уриэла. Как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с ней оказалась Марианита, — она была готова хоть плакать, хоть смеяться, но только вместе с ней.

Часть девятая

1

Как только Начо Кайседо оказался прижат к двери часовни, послышался голос Четверонога, в котором вроде как слышались даже нотки сочувствия:

— Спекся, сеньор. Вот не позволили вы нам сбить с себя спесь по-хорошему. Придется сбивать ее по-плохому. — И, почесывая в затылке, стал изучать дверь часовни, будто серьезную проблему решал.

— Позовите команданте, — выдавил из себя мольбу магистрат. — Нет у меня никакой спеси. — Подняв руку к окровавленному рту, кончиком языка он щупал шатающийся зуб.

Клещ и Красотка тоже как будто растрогались. Глядели жалостливо, словно хотели спросить: «Больно?» Наконец магистрат почувствовал, что зуб выпал. Он-то думал, что выплевывание зубов — киношная выдумка. Но, отвлекшись на это, он не заметил, что Четвероног снял с двери засов, длинную и тяжелую железяку, поднял ее над головой, размахнулся и вдарил ему по затылку. Магистрат рухнул на пол.

— Полегче, козел, — заорал Клещ. — Нам велено сбить с него спесь, а не голову.

Несмотря на сделанное предостережение, Четвероног принялся пинать магистрата ногами. Пинал сильно и методично: по ребрам, в пах, по лодыжкам. Магистрат давно лишился чувств.

Красотка и Клещ глядели с восторгом.

— Погоди, пока он очнется, — посоветовал Клещ. — Зуб даю, так ты с него не спесь собьешь. Так ты его прикончишь.

Теперь удары ногой приходились по лицу. Кровь текла из ушей магистрата. Скулы его посинели, в тишине часовни удары звучали приглушенно и странно, напоминая стоны.

Вмешалась Красотка. Она пихнула Четверонога:

— Пойду за команданте. Ты арестанта того и гляди прикончишь.

В руках Четверонога все еще был засов, и он метнул его, словно копье, в груду падших святых. Попал Пресвятой Деве в щеку, но статуя и ухом не повела. Тяжелый засов загрохотал, прокатилось гулкое эхо. Четвероног приблизил нос вплотную к лицу Красотки.

— Больше не вздумай меня пихать. Здесь командую я.

Глаза его покраснели, изо рта несло сырым мясом. Красотка отшатнулась. Четвероног распахнул двери. Он собрался выходить, но сперва бросил взгляд на неподвижное, свернувшееся клубком тело магистрата.

— Этот еще наплачется, когда проснется, — буркнул он. — У него даже яйца ныть будут. Спесь я с него точно сбил, поглядим теперь, что решит команданте.

И