Изменник - Хелен Данмор Страница 85

Она пошлет ему денег. У них есть вещи, которые можно продать. Деньги пересылать разрешается.

Анна вдруг вспоминает женщину, которая раньше работала в садике помощницей повара. Длинное, загрубевшее лицо, полностью лишенное женственности. Кожа задубевшая, как кора дерева. Она обладала могучими руками, и мускулы бугрились на них, когда она тягала тяжеленные кастрюли с супом. Однажды Анна спросила ее, есть ли у нее дети. Муся хохотнула грубым, лающим смехом, шлепнула на стол буханку хлеба и начала ее резать. «Мне хватило ума этого не делать, — сказала она. — Какой смысл? От этого только раскисаешь, как тряпка, а потом не можешь собраться с силами и двигаться дальше».

Анна не видела ее много лет. После войны она не встретила ее ни разу. Муся просто исчезла однажды: не пришла на работу, а на ее место так никого и не взяли. Но Анна помнит кое-что еще. Если кто-нибудь начинал дрожать и жаловаться, Муся говорила: «Холод? И это вы называете холодом?»

Если бы Муся была сейчас здесь, она бы сказала: «Беда? И это ты называешь бедой? Посмотри на себя: тебе хватает еды, дома тебя ждет теплая постель. Какой смысл жаловаться? От этого только раскисаешь, как тряпка, а потом не можешь собраться с силами и двигаться дальше».

Только бы его не изувечили. Только бы ему удалось сберечь силы.

Это второй день Андрея на конвейере. Он стоит в круге света, настолько резкого и ослепительного, что следователь представляется ему темным пятном на противоположной стене. Если Андрей закрывает глаза, он орет на него, а один из охранников отвешивает ему пощечину. Рана на голове снова открылась, и из нее идет кровь.

Его допрашивают трое, посменно. Дмитриев только что заступил на дежурство. У него тихий голос и сочувственные манеры. Он прищелкивает языком всякий раз, как охранник ударяет его, но, конечно, не пытается этому воспрепятствовать. Это лишь одна из тех неприятных, но необходимых мер, о которых цивилизованному человеку остается только сожалеть. Увы, не в его силах это изменить!

Дмитриеву нужна помощь Андрея, тогда и он, в свою очередь, сможет ему помочь. Он ведь, конечно, это понимает? Андрей наклоняет голову в сторону. Ему не видно стопки бумаг у Дмитриева на столе, но он знает, что она там, и что в этой стопке. Основной документ — это показания Андрея. Они полностью готовы, отпечатаны и ожидают только его подписи. Есть там и свидетельские показания, но Андрею не дали с ними ознакомиться. В начале его первого полного допроса ему разрешили прочитать собственные показания. Тогда тоже дежурил Дмитриев. Он сидел за столом и наблюдал за Андреем со скрещенными на груди руками и выжидательным выражением лица. Тогда настольная лампа даже не была включена. Андрей мог ясно видеть всю комнату: стол, блестящий темно-коричневый пол, маслянисто-зеленую, как будто все еще влажную, краску на стенах. Окон в комнате не было. Он медленно читал документ, изучая каждый параграф. Ярость постепенно закипала в нем, но он продолжал водить глазами по строчкам и спокойно переворачивать страницы. «Не спеши, — говорил он себе. — Спешить тебе некуда, тем более что каждая секунда, проведенная за чтением, — это секунда, когда они тебя не допрашивают».

Они допустили ошибку, когда впервые привезли его в тюрьму, по крайней мере сейчас он понимает, что это было ошибкой, судя по тому, как старательно теперь его ограждают от контактов с другими заключенными. Андрей понимает, что их изначальный план — заставить человека почувствовать себя в полном одиночестве. Когда поздно ночью он прибыл в Москву, его засунули в фургон с надписью «Хлеб» и прямиком отвезли на Лубянку. Он был твердо уверен, куда они едут. На этот раз он знал, чего ожидать. Его оформили, а потом втолкнули прямо в камеру, полную спящих тел.

Действительно полную. На полу не было даже свободного сантиметра, не говоря уже о месте, куда можно было бы прилечь. Тусклый зеленоватый свет лился из лампочки в проволочной оплетке на потолке. Несколько спящих притулились на двух узких койках, прикрепленных к стенам, но остальные лежали на полу. Их было человек восемь или десять, затолканных в двухместную камеру, где воняло потом, мочой и испражнениями. В нескольких сантиметрах от спящих стоял не закрытый крышкой большой санитарный бак. Воздух был полон вздохов, стонов и бормотания.

Лечь не было никаких шансов, ну и неважно. Он может постоять у двери. Но вдруг на одной из коек кто-то зашевелился и сел.

— Тебя только что привезли? — прошептал человек.

Отросшие волосы свисали ему на лицо, а глаза его были посажены так глубоко, что Андрей не мог прочитать их выражения.

— Да.

— Перевели из другой камеры?

— Нет. Из Ленинграда.

— Понятно.

Андрей не понял, почему у него изменился тон, когда он услышал, что его перевели из Ленинграда, а не из другой камеры здесь же, на Лубянке. Позже он узнал, что среди заключенных есть стукачи, которых постоянно подсаживают из одной камеры в другую, чтобы они выуживали различную информацию.

— Где твои вещи?

Андрей указал на пальто.

— Это все.

— Что ж, красивое и теплое. Ложись сюда, — показал он куда-то, но Андрей не смог разглядеть там пустого места.

— Ничего, я постою.

— Не будь дураком, из-за тебя опять припрется охрана. Здесь ложись, рядом с парашей. Тебя как зовут?

Андрей представился, и тот кивнул.

— А я Костя Рабинович. Здешний смотрящий. Завтра утром мы тебя определим. Кто по профессии?

— Я врач.

— Врач, говоришь? Можешь оказаться полезен. Я сам инженер.

Андрей осторожно пробрался мимо спящих тел. Он опустился на пол, и один из мужчин подвинулся, бурча и вздыхая. Андрей старался не двигаться, стиснутый с обеих сторон мужскими телами. Он с самого детства не спал так близко ни с кем, кроме Анны. Воздух был вонючим, но холодным, потому что маленькое зарешеченное окно было приоткрыто. Он ничего не имел против холода, иначе в камере из-за вони и жара стольких тел было бы невыносимо находиться. Он попытался съежиться. Завтра он снимет свитер и подложит его на ночь под голову вместо подушки, а сейчас ему просто не развернуться.

Инженер!