Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт Страница 8

в борделях. Эта девица была скорее в «голом» костюме и старательно бесновалась минут пять под нарочито неблагозвучный фортепьянный аккомпанемент. Эрни даже заподозрила, что танцовщица попросила своего «пианиста» просто молотить по клавишам в определённом ритме — всей пятернёй, куда придётся. Зрители остались довольны.

Следующим на сцену вышел хорошо одетый юный поэт с медовыми волосами и аккуратненькой, почти кукольной, веснушчатой мордочкой под зыбкой пеленой подростковых обид и волнений. «Наверное, он из тех, чьё самолюбие только задень мизинцем, и сразу же брызнут горькие злые слёзы», — подумалось Эрни.

— Богатство и любовь. Буржуазная комедия, — объявил юноша.

— Сейчас Шиллер в гробу перевернётся, — громко прокомментировал кто-то.

— Сын коммерсанта Блауберга… — начал поэт, но тут же был снова прерван:

— Про евреев что ли?

— Ну и пускай себе! Было бы смешно. Валяй, парень! — вмешался какой-то либерал, после чего автор, уже без серьёзных помех, продекламировал своё произведение:

Сын коммерсанта Блауберга жених был хоть куда.

Наследник состояния. Но только вот беда!

Простую продавщицу наш Ади полюбил.

Да так в неё он втрескался, что просто нету сил.

Девчонку звали Труди, была она мила.

За шоколадку груди пощекотать дала.

Ударил луч космический, вскипела в жилах кровь.

Наш Ади плюс Гертруда — запретная любовь.

Заброшена коммерция, забыт завет отцов.

Адольф ради Гертруды ограбить банк готов.

Но в том необходимости пока что никакой:

Омары на тарелочках, и «Купферберг» рекой.

Пьянит берлинский воздух, бежит за ночью ночь…

А некто Штерн тем временем надумал сбагрить дочь.

Набил бумажник туго и к Блаубергу идёт.

Мол, глянь-ка, что за девочкой счастливый муж возьмёт.

Сработал безошибочно весомый аргумент.

Уж по рукам ударили и слово — как цемент.

Герр Блауберг сына будит в тринадцать сорок три

И начинает вкрадчиво: «Мой мальчик, посмотри,

Как в нынешнем квартале неважно шли дела.

Инфляция-злодейка всю прибыль сожрала.

На Лилли Штерн жениться ты должен. Путь один.

Не то к чертям покатится наш славный магазин». —

«Продать меня ты вздумал? Сгубить во цвете лет?» —

«А что мне делать, милый? Других активов нет». —

«Меня ты хочешь в жертву гешефту принести?

Женить на крокодиле? Нет, папа, уж прости!

Ты не Аврам библейский, тебе я не Исак.

Не буду идиотом! Не лягу под тесак!»

Отец его в отчаянье то гладил, то лупил.

Он всё терпел стоически и непреклонен был.

Сбежал он с отчей виллы, снял в Веддинге жильё.

Соседи — работяги, бандиты да жульё.

Удобства — тазик треснутый, на лестнице клозет.

Бельё пропахло дымом дешёвых сигарет.

Но Ади ради Труди всё стерпит. Он герой!

За счастье, за свободу готов стоять горой!

Да только вот Гертруда совсем не весела.

«Что будет с магазином? — желает знать она. —

Нас всех поувольняют: меня, моих подруг…

Наш долг — собой пожертвовать, — решает Труди вдруг. —

Иди к отцу, сын блудный, и верный дай ответ.

На что нам наше счастье, когда работы нет!»

Темнели воды Шпрее, Музейный остров спал.

Адольф на Фридрихсбрюке с Гертрудою стоял.

Рыдая, целовались те двое до зари.

Звонил соборный колокол по их большой любви.

День бракосочетанья настал. И наш дурак

Умыт, побрит, причесан, засунут в скучный фрак.

Когда ермолка белая на темечко легла,

Глаза, с похмелья мутные, слеза заволокла.

Папаши, Штерн и Блауберг, за локти к алтарю

Приволокли беднягу, как на убой свинью.

Родную руку чувствуя на собственной руке,

Наш Ади — к счастью, мысленно — летел в крутом пике.

С тоски не различая невестина лица,

Он будто сам шёл замуж за своего отца.

Но вот бокал растоптан, а ночью… Во дела!

Законных ласк супружеских жена не приняла:

«Ты нужен мне как алиби, мой бедненький Адольф.

Мы спим с тобой раздельно. Вдвоем — играем в гольф».

Наш Ади встрепенулся, надеждой озарен:

«Возьму я Труди горничной! Вот славно заживём!»

Проходит пара месяцев, и что же видим мы?

На Корфу, райском острове, луной освещены,

Вдыхая воздух пряный и слыша треск цикад,

В шезлонгах Лилли Блауберг с Гертрудой возлежат

На вилле земляничной, прекрасной, будто сон…

«Но где Адольф? — вы спросите. — Здоров ли, жив ли он?»

В универмаге папином над книгами сопит

И лечит с горя схваченный, пардоньте, уретрит.

— Фу! — фыркнула дама с открытой жирной спиной. — Вымой рот с мылом, мальчик!

Поэт находчиво огрызнулся:

— Знакомы с симптомами, милостивая госпожа? У вас какой? Простой или гонорейный?

— Разложить бы тебя и высечь прямо здесь, маленький похабник!

— Оставьте свои эротические фантазии при себе, мадам!

Юноша с достоинством поклонился и покинул сцену, увернувшись от брошенного в него огурца.

Следующий номер, по заверению конферансье (эту функцию выполнял сам Луиджи), должен был порадовать ценителей классики. Перед зрителями предстали три набелённые-нарумяненные старые дамы с крошечными помадными сердечками на губах и в платьях времён своей юности. Первая играла на пиле, вторая на ободках стаканов, третья пела дребезжащим, но пронзительным голоском, одновременно дирижируя животными: двумя пудельками и попугаем. Собачки (одна в юбочке, другая в штанишках) вальсировали, а какаду выступал партнёром певицы, подавая ей реплики и получая за это орешки. Когда его вынесли, он для разминки косолапо вытянул назад сначала одну, потом другую когтистую ногу, после чего номер «в подлинно немецком духе» начался.

Старушка (кокетливо):

Что ты мне нрависся, те ли не знать?

Ночью приди… Как там тя звать?

Попугай (истошно): Харри! Харри!

Старушка: Ночью приди ко мне часика в два.

Попугай (имитируя бой часов с кукушкой): Ку-ку! Ку-ку!

Старушка: Спит мой отец, спит моя мать, я сплю одна…

И так далее. Когда героиня песни предложила возлюбленному постучать в дверь её комнаты, какаду отчётливо произнёс: «Тук-тук!» Когда серый рассвет разбудил старого петуха, попугай, вздыбив хохолок, закричал: «Кикирики-и-и!» Финальная реплика тоже принадлежала ему. Он проскрипел: «Адьё, киска!» — и в качестве поклона свесился с жёрдочки вниз головой, захлопав крыльями. Вымыть клюв с мылом ему никто не предложил. Публика наградила пожилых дам и