Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин Страница 8

Один из подручных маршала, священник по имени Бланше, привозит итальянца в 1439 году из Флоренции. Прелати – обворожительный молодой человек, сведущий в литературе и колдовстве. Ему двадцать два года; Жилю в это время тридцать три. Прелати – заклинатель, помогающий с вызовом демонов. Он же работает у алхимических печей (де Рэ занимался еще и алхимией).

При заклинаниях в итальянца часто вселяется некий демон по имени Баррон (которого не видит никто другой) – «в обличье красивого молодого человека лет двадцати пяти от роду в фиолетовом платье». Он дает многочисленные организационные советы. Прелати участвует во множестве магических процедур вместе с маршалом, но его роль скорее вспомогательная.

Именно Прелати пытался принести в жертву демону детский глаз, сердце и руку (что было просто кровавым шарлатанством, но попало в материалы обвинения). Главная польза от итальянца в том, что он помогает чертить на полу таинственные круги и расставлять на них дымящиеся жаровни с благовониями.

Де Рэ, тем не менее, высоко ценит своего друга и, как принято считать, любовника (это мнение исследователей Голгофский не комментирует), несмотря на его полную бесполезность в вопросах реальной магии. Главное, что это интересный собеседник – они с де Рэ говорят на латыни.

Крайне трогательна сцена их прощания на суде, сохраненная протоколами:

– Прощайте, Франческо, друг мой! – говорит итальянцу Жиль де Рэ, едва сдерживая слезы. – В этом мире мы больше не свидимся. Молю Всевышнего даровать вам терпение и разум, и надежду на Бога, которого мы вместе узрим в райских кущах. Молитесь Богу за меня, а я буду молиться за вас!

Разве это похоже на последние слова извращенца-убийцы? Нет, конечно. Жиль искренне желает спасти душу; он рассчитывает также на новое счастливое бытие в раю, где встретит своего… гм… друга.

Загадка становится еще мучительней.

* * *

В надежде, что «память о былом проснется там, где оно бывало» (именно такая формулировка содержится в оригинальной рукописи), Голгофский выезжает во Францию.

Следующие двести страниц книги довольно унылы. Это описания прогулок Голгофского по развалинам бретанских замков, принадлежавших когда-то Жилю де Рэ.

Осень навевает на нашего автора грусть. Однако бретанский дневник заполнен не одними лишь описаниями природы. Голгофский ходит по руинам в наушниках, слушая… Дхаммарувана.

И ладно бы он просто его слушал – мальчик и правда красиво поет. Голгофский проверяет его по подстрочнику и многостранично цитирует, сначала на пали, а потом в переводе, часто со своим наивным комментарием.

Читатель, решивший сам перебраться через реку романа, рискует в этом месте серьезно наглотаться палийских мудростей. Умиление вызывает то, что Голгофскому определенно кажется, будто инородный материал вплетен в его текст чрезвычайно искусно.

Замок Тиффож в руинах.

Приближаясь к ним на машине, Голгофский вздрагивает – он замечает деревянную осадную башню, совсем как в своих видениях про бои под Орлеаном. При замке действует выставка средневековых осадных машин («Единственная в Европе», – с гордостью сообщает гид).

Замок не так уж стар, но сохранился даже хуже, чем руины римского Форума. Одно время здесь было футбольное поле. Сейчас серые камни, заросшие цепким кустарником, готовятся к фестивалю «Les Médiévales de Tiffauges» – по развалинам бродят толпы реконструкторов из Европы, наряженных средневековыми латниками.

Среди них – жонглеры и фокусники, музыканты с лютнями и волынками (шотландские инструменты оскорбляют особенно – при Жанне, шепчет наш автор, такого не допустили бы…).

Вездесущий вой волынок вызывает у Голгофского икоту: ему кажется, что временные пласты перемешались, и он вот-вот сойдет с ума. Он уже готов вырвать цеп у одного из реконструкторов и вдарить по пришельцам с острова…

От эксцессов спасает лишь тонкое пение Дхаммарувана в наушниках.

– Читта-патисамведи асса-сиссами ти сиккати,

читта-патисамведи пасса-сиссами ти сиккати[4]…

Голгофский вспоминает, что дышать надо вдумчиво. Он отмеряет свои вдохи и выдохи чрезвычайно тщательно, отмечая даже «две маленькие перестройки в начале и конце каждого вдоха».

Следует многостраничное описание коэмергентного внутреннего диалога; примерно через семь страниц «бухой Ельцин с герольдами на английских лошадках и прочий недоапокалипсис» наконец забываются, и волны ума – той самой читты из песенки Дхаммарувана – затихают.

«При остановке внутреннего диалога, – шутит Голгофский, – не погибло ни одного британского волынщика… С другой стороны, погибли они все. Начинаю чувствовать к буддистским практикам вкус…»

Ясно одно – в Тиффоже делать нечего.

Замок Машкуль разрушен еще сильнее. Сохранились только внешние стены донжона и фрагменты башен. Здесь тоже водят туристов, но смотреть особенно не на что – разве что послушать симпатичных хозяев, пытающихся напугать рассказом о Синей Бороде группу непроницаемых чернобородых марокканцев в одинаковых зеркальных очках.

Однако именно в этих руинах Голгофский переживает нечто похожее на обратный катарсис. Бродя возле донжона, он видит дверной проем на высоте второго или третьего этажа. От лестницы, когда-то взбегавшей вверх, не осталось ни следа, но Голгофский узнает похожий на лилию узор кладки возле прямоугольника пустоты на месте двери.

Следует яркий и страшный флэшбэк.

Голгофский видит перед собой эту же каменную лилию, но в дверном проеме рядом – тяжкая дубовая дверь. Перед ней стоит симпатяга Прелати – он одет вычурно и пестро; из его гульфика торчат кокетливые кисточки, а на ногах – длиннейшие штиблеты, кончающиеся пиками из черной кожи (так их описывает сам Голгофский).

Прелати выглядит испуганным. В его руке – зеленоватый бокал с чудовищным содержимым: кисть маленькой руки, глаз и сердце. Голгофский чувствует нарастающий ужас – древний, из темных глубин памяти. Его ощущал когда-то де Рэ.

Дверь медленно открывается. Чем шире просвет, тем больше света попадает в комнату. Голгофский видит большой круг, нарисованный на полу мелом. Внутри – множество ломаных линий. На их пересечениях – глиняные горшки, над которыми курится благовонный дым. Здесь же лежит зарезанный черный петух – это не нужно, понимает Голгофский вместе с Жилем, Франческо перестарался.

Жиль входит в комнату и становится у круга.

– Entrez, je vous prie! – шепчет он… И вдруг в его душу, как если бы та была пустой комнатой, действительно кто-то входит.

От ужаса Голгофский теряет сознание.

Туристы приводят его в себя и дают воды. Голгофский говорит про солнечный удар. Это неубедительно, потому что на дворе осень, но его вскоре оставляют в покое.

Развалины Машкуля после этого вызывают у Голгофского темный неконтролируемый страх. Ему нужно успокоительное. Ксанакс во Франции без рецепта не достать; врачи труднодостижимы. В результате Голгофский проваливается в запой вместе с двумя локальными жрицами вагинальной наживы (Голгофский выражается именно так – не будем трепать языком священное слово «любовь», говорит он).

Общаясь с проститутками, Голгофский выдает себя за немца. Придя в себя на следующее утро,