Реквием - Гирдир Элиассон Страница 8

— Обо мне кто-нибудь спрашивал? — поинтересовался он.

— Не помню, — ответил я. Мне и самому непонятно, почему я ответил именно так, разве что мной руководило подсознательное стремление не давать ему поводов занимать дом. Между прочим, его собственный.

— Ну хорошо, — произнес он и вскоре завершил звонок. Он был не очень разговорчив, совсем как его племянница — моя жена.

Я съездил в рекламное агентство и немного пообщался с начальником. Тот заявил, что хотел бы вновь видеть меня на работе «в ежедневном режиме», как он выразился. Я оставил эту реплику без внимания, зато пообещал прилежно выполнять все, что мне задают дистанционно. Он посчитал, что этого будет достаточно — во всяком случае, пока что.

Мне стало легче, когда самолет стрелой несся на восток. Конечно, я был один, возможно, даже одинок, зато наедине с собой, и, если учесть, какой стала моя жизнь сейчас, этого мне вполне хватало. И даже моя обычная фобия полетов меня не тревожила. Весь тот час, который занимал полет, я черкал в записной книжке так, словно от этого зависела моя жизнь, и даже не смотрел в окно на пейзажи под нами. А между тем небо было безоблачное, и «ледников белоснежных вершины»[10] в отличной форме, — как неустанно твердил нам пилот.

Когда я переступил порог дачи Андрьеса, меня охватило удивительное ощущение: будто я вернулся домой, хотя на самом деле приехал из дома. Я вошел в кухню и радостно посмотрел на алые стулья — они как будто все это время ждали меня, и исцарапанная столешница тоже. Ей словно не терпелось снова ощутить прикосновение записной книжки. Ни в одной кухне мне не было так уютно с тех пор, как я в детстве ездил в деревню и сидел на титане возле дровяной печки и смотрел, как бабушка в своем платье в цветочек над чем-нибудь хлопочет. Именно тогда я начал слышать мелодии, стал превращать окружающие звуки во что-то иное. Но в то время я еще не умел записывать ноты, и ничего из мелодий, которые сочинил в ту пору (одна из них родилась от свиста в топке), не удержалось в памяти, за исключением одной. Это была мини-мелодия, как у Сати (о котором я тогда, конечно, и слыхом не слыхивал), а возникла она, когда я смотрел, как бабушка, встав посреди кухни, сбивает масло. По каким-то причинам я запомнил эту мелодию. У бабушки с дедушкой все хозяйство было на старинный лад, и она сама делала для своей семьи и масло, и скир. Мне порой давали покрутить ручку сепаратора или даже взять маслобойку и выпить с крышки пахту. Эту маслобойку смастерил дедушка. Она была неказиста, но крепка и, как говорила бабушка, не протекала, как многие маслобойки в старину. Эту мини-мелодию я занес в компьютер и переложил для фортепиано и ксилофона. Не хочу хвастаться, но вышло и впрямь неплохо: без конца повторяющийся мотив в разных вариациях. Название у нее простое: «Кухонные звуки». Каждый раз, когда я проигрываю ее на компьютере (что бывает весьма редко), я так и вижу, как эта пожилая женщина кружит по кухне в своем узорчатом платье — точно бабочка-адмирал с перебитым крылом. Других мест для самореализации, кроме кухни, у моей бабушки не было, но она частично компенсировала это тем, что разбила цветник прямо под кухонным окном. Ей бы понравились эти алые стулья: она обожала яркие цвета и выбирала себе платья в соответствующем стиле.

Я открываю шкаф в гостиной и вынимаю оттуда бутылку виски, которую там держит Андрьес: он разрешил мне пить алкогольные напитки сколько угодно — мол, потом сам пополнит запасы. К счастью для него, выпивоха из меня никудышный, но вдруг мне захотелось виски. Я наливаю в один из хрустальных бокалов, стоящих возле бутылок. Это виски благородного сорта. «Лагавулин» шестнадцатилетней выдержки. Правда, весь его изысканный букет пролетает мимо меня, я не разбираюсь ни в виски, ни в другом спиртном. Но все же чувствую: напиток качественный. И легкий привкус дымка мне нравится.

Когда горлышко бутылки со звоном ударяется о бокал, пока я наливаю, у меня в голове начинается какой-то процесс. Я выуживаю мою извечную записную книжку из кармана и кладу ее, раскрытую, на стол, рядом с ручкой, и на миг задумываюсь, попивая этот янтарный напиток. Первый бокал идет легко, и я наливаю второй и ощущаю в себе небольшую перемену. Ноты стали изливаться на бумагу быстрее. Правда, это может означать, что завтра они еще быстрее будут зачеркнуты — буквально полностью вымараны.

За окном полная тишина, лишь кулик-сорока на заднем дворе ненадолго подает голос. А затем умолкает, как подстреленный.

* * *

В понедельник утром, когда я снова захожу в магазинчик, обладательница зебрового платья по-прежнему там — только уже переоделась в черные брюки и синюю муслиновую блузку.

— Хозяин еще не думает возвращаться из отпуска? — спрашиваю я, просто чтобы не молчать, пока выкладываю свои покупки на покрытый рубцами прилавок, который, как мне говорили, стоит тут еще со времен датского владычества[11].

Она бросает на меня быстрый взгляд, и в лице у нее появляется что-то странное:

— Разве вы не слышали?

— О чем?

— Он умер.

— Умер? — повторяю я.

— Да; в отпуске, в Зальцбурге.

Я стою как громом пораженный. Значит, я больше не увижу эти усы?

— А он был австриец? — спрашиваю я.

— Нет, но он так обожал Австрию — никто не понимал, почему именно. Может, он и сам не знал.

— И он там что, просто взял и умер?

— Да, от сердечного приступа. Была такая жара, и, видимо, он ее не вынес. Пошел в короткий поход в горы и посреди склона взял и сразу сник.

— Когда похороны? — осведомляюсь я.

По ее лицу скользит многозначительная тучка.

— Пока не решили, — отвечает она. — Это может затянуться: он все-таки за границей был. И все в таком духе… — Она слегка наклоняется над прилавком, и я неожиданно для себя заглядываю в глубокий вырез на ее блузке. Ее бюст обширен и ничем не стеснен. «United Silicon?» — непроизвольно приходит мне на ум, но я быстро отвожу глаза: все-таки такое не дозволяется.

Окидываю взглядом магазин, эту уникальную лавку колониальных товаров, которую теперь наверняка модернизируют, коль скоро владелец скончался. На миг задумываюсь, идти ли мне на его похороны, когда они наконец состоятся, чтобы выразить тем самым почтение к его методам торговли, но потом решаю, что это лишнее. Ведь