Дикие сыщики - Роберто Боланьо Страница 76

издательстве, она получала стипендию на учёбу в том же учебном центре, что мать Артуро Белано. На самом деле она, мать Артуро, нас и познакомила. 1977-й — это ещё и год, когда мы съездили в Париж. Останавливались у Улисеса, в его комнате для прислуги. Дела у Улисеса, прямо скажем, не клеились. В комнатушке своей он развёл помойку. Мы с моей девушкой там убрались, но сколько там ни подметай и ни мой шваброй пол, осталось что-то такое, что никакой шваброй не выскребешь. По ночам (моя девушка спала в кровати Улисеса, я спал на полу) на потолке что-то светилось. Что-то блестящее возникало в окошке — единственном, грязном до невозможности — и распространялось по стенам и потолку, как комок светящихся водорослей. Возвратившись в Барселону, мы оба обнаружили, что запаршивели. Это был удар. Ни от кого, кроме Улисеса, подцепить паршу мы не могли. Как он мог, даже не предупредил! — возмущалась моя девушка. Может, он сам не знает, отвечал я. Но потом восстановил получше в памяти эти деньки в Париже, и перед моими глазами возник Улисес — пьёт вино из бутылки и чешется, чешется. Этот образ меня убедил, что девушка-то права. Не мог он не знать, а нам ничего не сказал. Какое-то время я злился за эту заразу, но потом мы забыли, смеялись даже. Избавиться от неё оказалось непросто. В квартире у нас душа не было, а мыться надо минимум раз в день, с серным мылом, и намазываться специальным кремом, он назывался сарнатин. Так что 77-й был не только хорошим годом, но ещё и годом, когда мы потратили месяц, а то и полтора, бегая по друзьям, у которых был душ. В том числе к Артуро Белано. У него не только был душ, а вообще огромная ванна на ножках, в которую три человека бы влезло. Проблема в том, что он жил не один, там их было человек семь или восемь, коммуналка такая, и там не всем нравилось, что мы у них моемся. Так что в результате мы у них и не мылись почти. В 1977-м Артуро Белано устроился ночным сторожем в кемпинг. Я там у него был один раз. Там его называли шериф, и он очень над этим смеялся. По-моему, как раз тем летом мы оба, одинаково придя к этому решению, бросили висцеральный реализм. Мы издавали журнал в Барселоне на минимальные средства, почти с нулевым распространением, и тогда даже написали открытое письмо, что мы с висцеральным реализмом заканчиваем. Мы там ни от чего не отрекались и своих товарищей в Мексике никакой анафеме не предавали, там только говорится, что мы не являемся больше членами объединения. На самом деле мы много пахали, и оба были заняты просто попытками выжить.

Мэри Ватсон, Сазерленд Плейс, Лондон, май 1978 года. Летом 77-го мы с моим другом Хью Марксом поехали во Францию. В то время я изучала литературу в Оксфорде и жила на стипендию. Хью жил на пособие по безработице. Отношения между нами были исключительно дружеские и никак не любовные. Правда и то, что в то лето мы оба рвались из Лондона в основном по сентиментальным причинам — независимо друг от друга, каждый из нас только что пережил тяжёлый разрыв, Хью бросила одна кошмарная шотландка, меня — персонаж из университета, за которым бегали все девчонки на курсе, и я тоже верила, что у меня большая любовь. Мы уезжали из Лондона в твёрдой уверенности, что между нами двумя подобные отношения немыслимы.

В Париже кончились деньги, но возвращаться мы не собирались, каким-то образом выбрались из города и стали передвигаться на юг автостопом. В районе Орлеана нас подобрал фургончик-фольксваген. Водитель был немец, его звали Ганс. Как и мы, он ехал на юг, с женой-француженкой по имени Моника и маленьким сыном. У Ганса были длиннющие волосы и борода веником, как у Распутина, только рыжая. К этому времени он перебывал везде.

Потом мы подобрали Стива из Лестера, который работал в детском саду, а через несколько километров — Джона из Лондона, который, как Хью, сидел на пособии. Фургон был большой, места много, к тому же, как выяснилось, Ганс был из тех, кому постоянно нужна компания, нужны собеседники, чтобы рассказывать и пересказывать тысячу разных историй. Монике не особенно нравилось ехать в толпе посторонних людей, но она во всём слушалась Ганса, а кроме того на ней был ребёнок, в основном занималась она только им.

На подъездах к Каркассону Ганс сказал, что в Руссильоне у него есть дела и, если мы захотим, он устроит нас там поработать. Мы с Хью не могли поверить удаче и согласились немедленно. Стив с Джоном спросили, что за работа. Ганс сказал, собирать виноград у дяди Моники. Как соберём, так покатим уже при деньгах, ничего не истратив — пока мы на сборе, питание и проживание будет бесплатно. Всех это очень устроило, мы свернули с шоссе и принялись разъезжать по маленьким сеульским дорогам — как в лабиринте, сказала я Хью, промолчав, что, будь я одна, ни за что не дала бы себя завезти в такие места, но, по счастью, я там была не одна, рядом Хью, и ещё Джон и Стив — волноваться, бояться вроде бы нечего. Рядом друзья. Хью мне как брат. Стив мне понравился сразу. Джон — несколько отмороженный, он не настолько мне был симпатичен. Ганс брал напором, во всём, что он делал, сквозила мегаломания, но, как мне тогда казалось, на него можно положиться. Когда мы доехали до дяди Моники, оказалось, что сбор урожая начнётся только через месяц. Ганс собрал всех в фургоне — было часов двенадцать ночи — и объяснил ситуацию. Что же, не повезло, сказал он, но могу предложить экстренный выход. Мы остаёмся вместе и едем в Испанию собирать апельсины. А если вдруг не получится, то всё равно лучше там переждать, жизнь там намного дешевле. Мы сказали, что у нас нет денег, осталось только на еду, месяц мы не продержимся, максимум дня три пути. Тогда Ганс сказал, чтобы об этом мы не волновались, что он нас как-нибудь прокормит, пока не устроимся. А что мы за это должны? — спросил Джон, но Ганс промолчал, иногда он притворялся, что не понимает английского. Всем остальным показалось, что это подарок судьбы, просто с неба упало, мы все согласились, стояли первые дни августа, и никому не хотелось подаваться назад в