Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин Страница 74

– Зато ты покорил меня сразу: массивная голова, седые искорки в эспаньолке. – Жанна Игоревна позволила своим мыслям унестись в прошлое, но ненадолго. – И все-таки мне тревожно… как-то познабливает, не по себе.

– Ты часом не заболела? – Он дотянулся рукой до ее лба.

– Ах, если бы заболеть, а потом выздороветь. Или лучше умереть и воскреснуть. Принести тебе чаю? – спросила Жанна Игоревна, как будто после слов о воскресении ни о чем лучшем не могла спросить.

Зиждитель пирамид

Капитолина с сомнением подняла дверной крючок – но и то не сразу, а после некоторого раздумья – и открыла на стук дверь: слишком резким и отрывистым, всем кулаком, с оттяжкой был стук. У них так не стучали (лишь тихонько постукивали костяшками пальцев), а то и сразу толкали дверь, поскольку двери чаще всего не запирали.

– Вам кого, дядя? – спросила она гостя, лешачьего вида, косматого, заросшего бородой по самые очки.

– Мне Капитолину Суркову, девичья фамилия Вагнер, то есть, мать, тебя, ха-ха-ха. – Глаза сквозь очки по-доброму осветились улыбкой, и мелькнуло в них что-то до боли знакомое, почти родное.

– Николай! Николай Добролюбов!

– Он самый. Хрюкай, вой, а хочешь лай – пред тобою Николай. Узнала, подруга!

– Сто лет тебя не видела! Почему такой заросший? И что это ты стихами?

– Заросший, потому как в парикмахерские не хожу. Избегаю смрадного зева цивилизации. Бегу, но не от жизни, как один мальчонка сказал, а от технического прогресса, финансовых пирамид и глобализма. С глобализмом мы еще поквитаемся. А стихи? Это буддийские стихи. Внешне дурацкие, но изнутри – эзотерические, с секретом. Словом, со мной не соскучишься. – Николай переступил было через порог, но затем отшагнул назад, занял прежнее – выжидательное – положение. – Я, собственно, попрощаться. Отбываю сначала в Индию, страну пирамид, а там как получится. Может, доберусь до Тибета горными тропами, поступлю в монастырек, нависший, как орлиное гнездо, над самым обрывом. Поступлю, пока его новые власти не порушили. Буду в монастырьке пирамиды возводить – пирамиды духа. А может, сгину, провалюсь в тартарары, подохну от нехватки кислорода. Или пристрелит меня китайский солдат, чтобы стянуть сапоги и вывернуть карманы. Собственно, я проститься и… вернуть лампочку.

– Ну, наговорил, наговорил о себе, хоть уши затыкай! Какую еще лампочку?

– Ту, что у вас вывернул. Веревку от качелей вернуть не могу: она мне еще самому понадобится.

– Так это ты к нам тайком повадился?

– А то кто ж. Я! Подрядился тут неподалеку за коровами убирать, а ночевать к вам зачастил.

– Так зачем таился?

– Стеснялся.

– Чего стеснялся-то? Свои ведь, не чужие…

– Опасался, что навозцем весь провонял. Хотя зря опасался: навоз – он весь тоже эзотерический. Коровы-то все священные, только животы у них пучит. Иной раз всем коровником, прости меня, обдристаются, а мне потом под брандспойтом весь день отмываться.

– Ах ты, чудо мое! Надолго ли отбываешь?

– Навсегда. Назад пути нет.

– Так я тебя больше не увижу?

– Выходит, что нет. Один я на свете. Отца и мать похоронил. Духовник мой бывший помер – отдал Богу грешную душу. Совсем я один. Надо же куда-то себя приткнуть. Да и что меня видеть! Меня надо восчувствовать, духовно прозревать. Я как лотос, что растет в навозной жиже и сохраняет чистейшую белизну.

– Ах ты, мой лотос! – Капитолина часто заморгала, чтобы не расплакаться. – Зайди хоть чаю выпить.

– Некогда. Лампочку сама вверни и, если будет мигать, знай, что это я тебе помаргиваю.

– Вверну.

– Как дети? Как Агата и Аглая? Как муж?

Капитолина отмахнулась от него так, что лучше бы он не спрашивал лишнего и ненужного в эту минуту. А раз спросил, то уж не обижался, что у нее нет для него иного ответа, кроме обычного:

– Все хорошо.

Шаровая молния

Особый отряд китайских солдат, отобранных, выученных, со специальным альпинистским снаряжением, был послан в труднодоступные места на самых вершинах Тибета, чтобы отлавливать одиноких монахов, прятавшихся в горах после закрытия их монастырей.

Это было нелегким делом, но некоторые из монахов сдавались сразу и под конвоем козьими тропами спускались с гор; внизу их ждали тюрьмы с лежаками для порки и пыточными щипцами, а также каменные мешки с пучком соломы на полу и рассохшейся тыквой-горлянкой, наполненной тухлой водой.

Половина из них были сумасшедшими, слезливыми детьми, утратившими рассудок после всех тех ужасов, на кои довелось насмотреться. А это было поистине жуткое зрелище, когда взламывали монастырские ворота, сжигали культовую утварь, облив ее бензином, мочились на статуи будд, с насмешками гоняли по двору престарелых монахов.

Гоняли так же, как, свистя в два пальца и щелкая бичом, гоняют немощных, беззубых, запаршивевших меринов, прежде чем отправить их на живодерню.

Другие монахи – те, кто не сдавались, упрямые и несговорчивые, – отстреливались из самодельных пукалок. А когда кончались патроны или застрявшей пулей разрывало ствол, либо вешались на суку высохшего дерева, либо тибетскими трехгранными ритуальными ножами с рукоятками, украшенными головой лошади, вспарывали себе животы.

Лишь за некоторыми, ловкими и увертливыми, приходилось гоняться, стеречь их в засаде, выманивать из пещер и птичьих гнезд, обещая сохранить им жизнь, или отстреливать из дальнобойных винтовок с оптическим прицелом.

Особенно долго гонялись за одним пришлым монахом, скорее всего, русским, и совсем юной монахиней, которая была с ним. Она то прикидывалась дурочкой с детскими повадками и манерой речи, то вдруг оказывалась такой же умелой, ловкой, наученной всему тому, что он умел сам.

Они скрывались от погони почти месяц. Некоторое время они прятались внизу, но там их не разрешали трогать, поскольку у бритоголового русского монаха имелась охранная грамота, подписанная Далай-ламой, или что-то в этом роде, подтверждавшее неприкосновенность обоих как наделенных статусом личных друзей Тензина Гьяцо.

Но на вершинах с этим не считались и ловили, выкуривали из пещер русских наравне со всеми.

Наконец они перестали прятаться. Когда к ним, крадучись, пригибаясь к земле, растягиваясь цепочкой по козьей тропе, приблизился взвод солдат, они сидели над бездной, отрешенные и бесстрастные, погруженные в глубокий транс. Казалось, что в них, иссохших и почерневших, попала шаровая молния, опалила их – разве что не сожгла. Они ничего не видели и не слышали, и глаза у них были белыми, как у безумцев.

Это диковинное зрелище так подействовало на солдат, что, несмотря на приказ, никто в них так и не выстрелил, словно их тоже опалила молния, они потеряли дар речи и ими овладел загадочный транс.

Затем монах