Другая ветвь - Еспер Вун-Сун Страница 74

Была зима. Бетти София стояла, поджидая ее. Мокрые руки Ингеборг так замерзли, что потеряли чувствительность, и она боялась уронить корзину, а потому прижимала ее к груди и животу, когда заметила сестру в воротах, ведущих на Готерсгаде. Она не видела сестру, или как ее теперь называть, уже несколько лет. За все это время она встретила только Луизу, вторую сестру. Заметила ее у деревянного ларька торговок из Вальбю, продающих яйца и живых кур в клетках перед чугунной решеткой, окружающей фонтан на площади Гаммельторв. Ингеборг как раз торговалась с пожилым мужчиной о цене на остатки курятины. Она инстинктивно развернулась и быстро пошла прочь.

Лицо Бетти Софии стало круглее, а когда она говорила, делались заметными морщинки в углах рта, но взгляд остался тем же — настороженным и оценивающим. Они хотели попросить ее вернуться домой. Если она бросит китайца, ее примут обратно.

Сердце бешено колотилось у Ингеборг в груди. В тенях подворотни она видела перед собой мужчин в надвинутых на лоб шапках и со сжатыми кулаками. Они преследовали ее, эти двое. Могли появиться когда угодно: в очереди на Гаммельстранн, на чердаке для сушки белья или когда она сидела в туалете во дворе. Волосы у нее вставали дыбом, ноги начинали дрожать, а горло сжималось. Но, конечно, никаких мужчин поблизости не оказалось — только она и Бетти София. И все равно страх был материальным. Стыд, который приходил запоздало, — вот что грозило уничтожить Ингеборг. Она стыдилась случившегося. Стыдилась того, что позволила этому произойти. Стыдилась, что предала Саня. Иногда она верила, что сама пригласила тех двоих в дом. Порой даже представляла себя стоящей в дверях подвальной квартиры с задранным платьем и расставленными ногами. Она видела себя со стороны, словно только так могла выносить саму себя. Ингеборг была рада, что они говорили в полумраке. Собрав все свои силы, она подтянула корзину выше, под самый подбородок, и сказала, что никогда не бросит Саня. Попросила Бетти Софию передать привет семье, развернулась и ушла.

Ингеборг не рассказала Саню о встрече, но в последующие недели она представляла, что их с Санем пригласили на воскресный ужин. Представляла, как Сань и Теодор курят сигары в маленькой гостиной, будто тесть и зять. Но она никогда больше не получала вестей от семьи и постепенно воображаемые картины становились все более нечеткими, пока совсем не стерлись, и теперь она думала о своем родном доме как о месте, куда ей ход закрыт навсегда.

Три дня назад ей, однако, приснилось, что она сидит за столом с Даниэльевнами. Они смеялись над чем-то настолько забавным, что у Дортеи Кристины от хохота выступили на глазах слезы, а Теодор зашелся кашлем. Тут Ингеборг заметила, что сидит рядом с молодым светловолосым мужчиной. Это был Рольф, но в то же время не Рольф. Блондин был худощавым, его маленькие, оживленно жестикулирующие руки торчали из рукавов нарядного шерстяного пиджака в серую полоску. Он смотрел на Ингеборг с блеском в глазах из-под челки, разделенной аккуратным пробором.

Ингеборг проснулась хорошо отдохнувшей, и в то же время ее тело до самых костей наполняла расслабленная пресыщенность, как будто она испытала сексуальное удовлетворение. Из-за этого у нее возникло чувство, будто она изменила Саню.

Сань приготовил для нее чай, чтобы она успела выпить его до ухода на работу. Взял ее за руку. Его длинный указательный палец с изогнутым дугой перламутровым ногтем обводил извивающиеся вены вокруг ее бледных больных костяшек.

— Ты хорошо спала?

— Да, спасибо, — ответила она. — А ты?

— Как убитый. Когда я сплю рядом с тобой, то не нуждаюсь в снах.

58

Сань сворачивает прежде, чем доходит до набережной Нюхавна и района, в котором прежде жил. Ему нужно в противоположную сторону, на Хальмторвет — купить там соломы. Поэтому он снова пересекает Конгенс Нюторв с желтыми и красными цветами на клумбе вокруг конной статуи, блестящей как новенькая в лучах весеннего солнца. Велосипедисты снуют туда-сюда, и кажется, что даже трамваи едут быстрее, сверкая стеклами в окнах. Сань пережил третью зиму в Дании, и вид птиц, летящих высоко в бледно-голубом небе, поднимает ему настроение.

Велосипеды и трамваи — не единственные, кто радуется весне. В спальне их квартирки на Ларсбьорисстреде повсюду кишат клопы. Кажется, будто они с Ингеборг спят на матрасе, набитом клопами вместо соломы. Поэтому солому нужно сменить, а клопов потравить керосином. У Саня все тело чешется, но в то же время кожу покалывает приятное ожидание. Он обходит дрожки с кружевными занавесками на заднем окне. Хотя снег давно растаял, в памяти еще живо то особое ощущение, когда он сухо похрустывал под ногами. Бывали дни, когда Сань сомневался, что когда-нибудь чувствительность вернется ко всем пальцам на ногах. Зимой он видел, как на льду за городом мужчины бьют угрей гарпуном. Еще он стоял у озер, где впервые провел ночь с Ингеборг в лодке, и наблюдал за катанием на коньках. Как люди скользят поодиночке, парами или группами. Делают восьмерки, пируэты, несутся вперед беговым шагом или едут задом наперед. Со льда до него доносились смех и крики. Порой он и сам был объектом смеха. Все еще находятся люди, которые глазеют на него, показывают пальцем, кричат или дергают за косичку. А дети обстреливают его мелкими камушками из рогаток или трубочек, а зимой — снежками, когда он проходил мимо.

Косая тень Саня бежит впереди него по Остергаде: кажется, будто он постоянно стукается лбом о фундамент зданий. Сань тщетно обшаривает память в поисках кантонского слова, обозначающего снег. Он перестал говорить на родном языке. Этой зимой он начал забывать родную речь, терял ее, словно отмершие волосы. С каждым днем словарный запас истощался и все труднее становилось составлять длинные предложения. Но он вообще говорит немного и всегда на сдержанном датском, смирившись с тем, что не может полностью выразить свои мысли.

Сань делает выдох и удивляется тому, что изо рта не идет пар. Он признается самому себе, что приятное возбуждение связано с деньгами в его кармане и что он намеренно не идет кратчайшим путем к Хальмторвет. Смотрит на небо сквозь сеть трамвайных проводов: вот символ того, что он попался. Он знает это, но не может ничего поделать. При виде фонтана с журавлями сворачивает в боковую улочку. Несколько детей в кепках и чепчиках на противоположной стороне улицы минуют его и оборачиваются смеясь, словно они