Морзянка из камеры смертников - Наталья Александровна Веселова Страница 7

Через два года, после того нашего вечера откровений в ординаторской, Алена сломалась. Ты готов осудить ее? По факту мы, конечно, прелюбодеи конченные, но так ли это на самом деле? Не допускаются ли некоторые исключения из правил в виде гераньки в горшочке для белой мышки под стеклянным колпаком? Пожениться мы не могли по определению, но шесть тяжелых и страшных лет я был ее маленькой вентиляционной отдушиной, а она – моей. А насчет разврата… Я мужик, со мной все ясно, а что до нее… Алене, наверное, это вообще не требовалось, она говорила, что для нее секс вообще не плотское, а душевное наслаждение, типа, радость близости с любимым, – ну, того мне не понять, хотя и от других баб раньше слышать приходилось… Я привык к ней, доверялся и жаловался – все как положено. Ожидал дельных советов и получал их. Ну, и опять же – проза, а куда денешься: джинсы постираны, рубашки наглажены, в холодильнике рассольничек… Приходила, правда, ненадолго, мчалась домой, врала там что-то. Мне было легче, конечно, и я твердо знал, что как только муж ее из земной юдоли выступит, – а он к тому шел потихонечку, мы оба, как врачи, понимали, – то немедленно станет эта чудная женщина моей женой перед людьми, не только перед Господом… Так и случилось, как видишь…

Но так не должно было случиться, Санек.

Глава 4

Такие состоявшиеся женщины

Вика включила обогрев стекол – и запотевшее ветровое немедленно прояснилось. Домой? Предыдущий заказ она сегодня утром отправила, а следующий – ерундовый: этикетка для винной бутылки, что-то кубанское… Нарисуем казачку – костюм в Интернете посмотреть, а шрифт… может, «устав»? Ладно, это в любом случае завтра… Значит, через четверть часа она будет хрестоматийно стоять у своего усеянного каплями окна, с высоты последнего семнадцатого этажа (на двести тысяч дешевле оказался – не кот начхал) тоскливо наблюдать недалекую, в час пик небыструю рубиново-золотую реку Московского проспекта сквозь сероватое густеющее марево. И – да, все-таки ждать звонка на неизвестный Виктору новый номер телефона! Легко или нет, а вычислил бы: в наше время стоит только захотеть по-настоящему! Милая моя, угомонись со своими мечтами: да если он хоть имя твое еще помнит, так потому только, что у вас они одинаковые… почти…

Именно в эту минуту проснулся и призывно залился новенький смартфон – опять у Вики, как и весь последний месяц, при звуке этой нейтрально-светлой мелодии на миг прострелило сердце: вдруг?!! Сколько длинных и вполне оформленных мыслей может проскочить в голове за те короткие секунды, что вылавливаешь аппарат из сумки и отбрасываешь крышечку! На этот раз Вика успела дать себе страшную клятву, что сегодня же установит на его номер отдельную, какую-нибудь громовую музыку, типа Баха – та-та-та-там, та-та-та-там – чтоб уж точно не ошибиться, и при остальных вызовах не вздергиваться так панически, рискуя каждый раз схлопотать сердечный приступ. Открыла – экран сиял морковного цвета веснушками и очаровательной редкозубой улыбкой: племянник Павлушенька, одиннадцати лет отроду. Конечно не забыла, миленький, он у меня и сейчас на заднем сиденье лежит… Когда, когда… да сегодня и завезу… скоро… поки-чмоки… Этот старый планшет у нее уж сколько пылился без дела – а ребенку все радость, от матери и такого не допросится.

Конечная точка маршрута нарисовалась сама собой: отчий дом, принципиально покинутый, наконец, два года назад вопреки едким упрекам и мрачным предсказаниям матери и надутому неодобрению младшей сестры. За год до этого Вике свалился, как метеорит в огород, небывалый заказ – единоличный дизайн-проект и авторский надзор оформления респектабельного двухэтажного ресторана, и работа пошла настолько гладко и безконфликтно, что вскоре не осталось и тени сомнений: это – один из редких даров Небес, неких долговременных беспроцентных ссуд, положенных время от времени каждому человеку, и уж только от него зависит грамотное вложение сего оборотного капитала – и размер прибыли. Тут главное – слушать только себя и не поддаваться на провокации ложного человеколюбия и болезненного чувства долга. «Ах, как удачно! – возрадовалась мама. – Теперь мы на нашем участочке быстренько построим жилую времяночку и выкопаем колодчик, грядочки с клубничкой разобьем, петрушечку с морковочкой посадим, парничок с огурчиками-помидорчиками устроим, – и будет наш Павлуша летом витаминчики кушать и в речке купаться, а на зиму мы закруточек понаделаем…». И сердце Вики умилительно качнулось было в сторону доброделания – хорошо хоть не успела дать положительное обещание – тогда уж точно ей слаженно вывернули бы руки. Но засветилась в мечтах, как бы уже и собственных, солнечная полянка с домиком-пряником, пригрезились сладкие чудо-ягоды под крупными рельефными листьями – и стукнуло в голову: стоп! А кто будет руководить постройкой, убиваться над грядками, трудиться над заготовками – и до кучи три месяца в году, то стуча зубами от обидного летнего холода, то погибая от долгожданной жары, приглядывать, чтоб обаятельный сорванец Павлушенька не утонул в упомянутой речке? Да кто, кроме нее, которая «все равно целыми днями ничего не делает», а «дурацкие картинки можно и на даче рисовать»?! Это мать с сестрой – «ломовые лошади, от работы не продохнуть», а сестра вообще «ребенка одна, без мужа, тянет, да еще в такое время»… Она им обязана. Как дочь, как сестра, как тетя, как человек, как христианка. Конкретно сейчас – купить себе ради них веселенький дощатый гроб на шести сотках… Но ведь Господь не учил любить ближних больше самого себя, Он заповедал любить их – в той же мере… Она внесла весь свой гонорар целиком в качестве первого взноса за миниатюрную квартирку под крышей хрупкой дешевой многоэтажки: студию с прихожей и даже кладовкой, куда вполне влезал полуторный диван.

Просто чтобы иметь свою территорию за дверью, в которую никто не войдет без стука, как долгие годы спокойно входили днем и ночью в ее проходную, семи ветрам открытую комнату в отчем доме. Чтобы наклеить такие обои, как нравятся ей, дизайнерски-вульгарные, – а не те, которые прилично показать нормальным людям. Чтобы все весьма спартанское хозяйство пригнано было под ее беспечную, а не чужую строгую руку. Чтобы ложиться спать и вставать, когда нужно и удобно ей, а не вздрагивать и воровато тушить голубой ночник, заслышав в коридоре материнские шаги, во избежание суровой