Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов Страница 7

На всё это Лубдулан смотрит снисходительно. Зачем женщина нужна в доме, да ещё посреди тайги, ему неведомо. Разве что после ужина кусочек. Но теперь и это — не для него.

* * *

— Водку, значит, не пьёт она? — лениво разговаривал дядя Петя с племянником, сидя на самодельной скамеечке. После горячей ухи, привозного сала и полутораста грамм мир вокруг казался очень солнечным и заботливым.

— Она сейчас ничего не пьёт, — объяснял Лёша, делясь папиросами с охотником, — ей сейчас нельзя.

— Ну, я так и думал, — кивал дядя Петя, чиркая спичкой, — и большой срок-то? Канистры ж таскала вместе с нами, а?

— Да нет, совсем небольшой. Это можно пока.

Помолчали.

— Нет, Лёха, семья — это хорошее дело. Это правильно.

— Дядя Петя… ну а вот вам… не грустно здесь одному-то бывает? Это же всю зиму здесь в одного, только собаки рядом.

Глаза у дяди Пети сделались сухие-пресухие, пусть и на мгновение.

— Да и собаки — это существенно. Собаки — они ведь преданные, Лёшка. Я их понимаю, они — меня. Ну, бывает, и рассержусь порой, перетяну хворостиной… Но такой уж я человек, резкий. Они простят.

— Да будет, не такой уж и резкий… Это всё оттого, что компании нет, не с кем поговорить, а?

— А что говорить-то? Наговорился, чай… Здесь, Лёха, красота. Ты же видишь — красота! Воздух как слеза; тишина лесная, только ветер шумит; воду пью — сразу лечусь! Здесь, брат, свобода таёжная, нигде такого нет… А у вас что, в Норильске-то? Тракторы грунт грызут, дымище из труб валит, неба не видать… Тьфу!

Племянник чуть искоса, но внимательно посмотрел на дядю, улыбнулся неожиданно широкой, простой улыбкой:

— Дядь Петя, ну ты уж не сердись, я ж по-свойски. Лес-то лес, собаки-то собаки, конечно… ну а что же жена?

Охотник отвечал не сразу:

— А что — жена? Живёт себе в Ярцево, что жена… С тех пор, как Митька утонул, так там и живёт. Ей там без меня лучше.

Лёша вдруг что-то понял, улыбка схлынула с лица, и хотел уже сказать… но тут дядя Петя вскочил на ноги, как будто и не съел только что котелок ухи.

— Слышишь? Лает…

Ничего не было слышно. И вдруг треснула ветка в подлеске неподалёку, треснула именно так, как нужно — и чуткий Лубдулан толкнул Машку. Или хотел толкнуть. Она тявкнула хозяину, сорвалась с налёжанного места, только хвост махнул, следом за ней унеслись молодые псы. Охотник молча забежал в избу и выскочил оттуда уже с ружьём на плече. Спустя минуту его уже не было слышно и видно за сосновым молодняком у берега. Из дома вышла Татьяна, вытирая влажные руки каким-то на вид не слишком опрятным полотенцем:

— И куда это он сорвался?

Лёша пожал плечами и лишь отмахнулся от вездесущей мошкары. Они остались совершенно одни посреди бескрайней тайги, в избушке, стоящей на узкой речной косе, омываемой Сымом и его безымянным притоком. Это было преимущество для дяди Пети: всякий зверь, что шёл по течению, неизбежно выходил на него, на петлю или меткий выстрел. Это было удобно, за одним единственным исключением: иногда в этих краях появлялся лось или любопытная росомаха. А порой заходил и кой.

* * *

Спустя полчаса в тайге треснул далёкий сухой выстрел. Всего один. И наступила тишина, имя которой — Сым. Минуты тянулись долго, томительно, на душе у норильчан было тревожно. Но вот через час явился и охотник, нёсший на плече половину оленьей туши.

— Пошли, племяш, подмогёшь дядьке старому мясца снести, — намеренно коверкая обычные слова, сказал дядя Петя, ничуть, впрочем, не запыхавшийся. И было заметно, что какая-то мысль гложет его.

— А что же олень? Зверье растащит, попортит?

— Куда? Там же собаки мои.

— Дык они же и попортят?

Дядя Петя с некоторым превосходством глянул на племянника:

— Там Машка сидит, сторожит. Пока она там, ни сама не куснёт, ни другим не позволит. Редкая собака, почти идеал.

Лёша быстро переоделся, они углубились в лес.

— Почти идеал? У кого ж тогда идеал-то?

Дядя Петя отвечал не сразу:

— У меня… был. Был один пёс. Лубдуланом я его звал.

— Был?

— Был. Медведь его порвал по весне. Погубил мою собаку. Знаешь, племяш, как местные кеты раньше медведя звали?

— Как?

— Кой!

И долго, долго шёл дядя Петя молча.

* * *

Крадётся Лубдулан как тень, крадётся сквозь путаную траву и назойливый папоротник. Стал он лучше любого волка красться, с тех пор, как… Умел бы он думать как человек, то исполнился бы сожаления: такая охотничья ухватка зазря пропадает!

С тех пор, как… Это воспоминание странным образом ускользает от Лубдулана, но и тревожит его, жжёт откуда-то изнутри, зовёт повыть — да как повыть-то? Одно только желание и свербит.

Они шли вдвоём тогда, как всегда вдвоём. Он и хозяин, хозяин и он. Хорошо шли, по свежим оленьим следам. Перешли мелкий ручеёк, ещё отороченный по краям тонким ледком, и стали взбираться на пригорок. Хозяин чуть впереди, он на шаг позади — подзадержался у ручья, отвлёкся на соболиный дух, сам виноват. Задержался на полминуты. Если б знать… Не видно им было, что за пригорком, а оказался он сильно подветренным. Бодро они взбежали наверх, а навстречу им взбежал и кой.

Велик, чёрен, раздражён. Голоден по весне. Бывало раньше, встречались — но не так в упор. И всегда уходил этот кой, издали учуяв железо и человечью вонь; а бывало, заранее угадает его Лубдулан, облает, выдаст как есть — и хозяин уже наготове.

Но не сейчас. Выскочил кой легко и зло, как умел он порой быть лёгким и страшным, при своих-то многих килограммах. Взревел без страха и сомнения — он в своём праве, он здесь хозяин. А ружьё у хозяина висело на плече. Его ещё снять нужно. Долго, долго тянуться к плечу рукой, потом снять, прицелиться…

Вот эти-то последние две-три секунды никак не мог вспомнить Лубдулан. Помнил, что кинулся наперерез, не чуя ног от скорости, что чернота и чужое дыхание заслонило тайгу… Рёв, зубы, когти, кровь… а потом — не помнит. Сидит хозяин на траве, а кой перед ним, почти нос к носу. Двенадцатый