Ручная кладь - Алёна Кирсанова Страница 6

«Петербургские прогулки», от цирка Чинизелли до Монрепо. «Знаменитые русские». «Маяковский», к примеру, пахнет дерзко, но весомо: смазкой для рельсов, потертой кожанкой, чем-то острым, сладким и плотным. Он заземляет и заряжает уверенностью. Красивый. Цветочно-цитрусовый «Кандинский», наоборот, кажется легким и абстрактным, без веса, за пределами трехмерного пространства. Предполагается, что верхние ноты аромата отвечают за зеленый цвет, средние – за желтый, а базовые – за синий, но у меня таких ассоциаций не возникает. На нижней полке – музыкальная коробка по тональностям голоса: сопрано, тенор, бас и прочие – можно собрать целый хор. Выше – полка сирени.

Я беру первый попавшийся пробник, брызгаю на бумажку. Пахнет, понятное дело, сиренью. В прошлом году я ужасно скучала по ее аромату – не нашла в Батуми ни одного куста, хотя гугл уверял, что она там растет. Так что этой весной в Тбилиси я была повернута на сирени: покупала ветки у бабушек рядом с метро и ставила дома, бродила по сиреневому цветнику в ботсаду и зарывалась лицом в ветки, пока не начинала кружиться голова. В мае, когда в Тбилиси сирень почти отцвела, я догнала ее в Берлине и снова обнюхала. Кажется, за те полтора месяца я вдохнула больше молекул сирени, чем за всю жизнь в России, и теперь полка с сиреневыми пробниками уже не вызывает такой болезненной ностальгии. Всего лишь аромат – приятный и вполне доступный.

Другое дело береза. На соседней полке стоит флакон с заманчивым названием From Russia with love. Он пахнет березовым веником, скошенной травой и почему-то ментолом. Я машу перед носом слегка влажной бумажкой и решаю купить как минимум пробник. Брызгаю на запястье, нюхаю еще раз и начинаю сомневаться. Зачем там ментол, что в нем такого русского? Он перебивает мою березку, слова не дает вставить. Да еще эта сладковатая база – разлапистый цветущий куст на краю газона вместо прозрачной весенней рощи. Он все равно хорош, это почти правильный аромат, он будоражит воспоминания. Заставляет их копошиться внутри, но не дает развернуться. Бесит.

Я помню настоящую березу в конце марта в том же тбилисском ботсаду. Маленькие листья, неоново-зеленые, с зубчатыми контурами. Холодная гладкая кора, тонкий ствол – я сцепила вокруг него руки, прижалась щекой, а Тёма сфотографировал. Это он придумал: смотри, родные березки! Будешь обнимать? Так, по приколу, для инстаграма[2]. Но береза и правда была красивая и очень приятная на ощупь. А еще совсем не пахла: слишком живая и слишком целая, – пахнут только опавшие листья и веники в бане. Через месяц я гуляла по ботсаду одна и хотела снова потрогать березку, но она была уже занята. Другая девушка со славянским лицом прижалась к ней спиной, закрыла глаза и долго стояла не двигаясь. Я украдкой ее сфотографировала. Еще через минуту девушка повернулась, прошептала что-то дереву, почти касаясь губами коры, и ушла суетливым шагом. Что она сказала? На каком языке: на русском, украинском, белорусском? А если береза ей ответила, то на каком языке?

Я ставлю на место ментолово-березовый флакон и машинально открываю следующий. Он тоже почти идеальный: пахнет ягодами смородины и чуть-чуть смородиновым листом, мятой и чем-то густым и сладким вроде клубничного варенья. Он пахнет чужим воспоминанием о родительской даче – почти таким же, как мое, но слегка искаженным, и от этого становится жутковато. На нашей даче никогда не росла мята, и клубничное варенье я не люблю. Хочу духи с ароматом смородинового чая и свежей малины с куста, чистого озера и прохладной незатопленной бани в жаркий полдень. Я отхожу от полки с почти правильными ароматами и обещаю себе надышаться березовыми вениками и листьями смородины на годы вперед, когда приеду в Новосибирск и доберусь до дачи. Уже через несколько дней.

Лина и Настя зависли у «Петербургских прогулок», и я возвращаюсь к ним. Лина протягивает мне тестер «Парка Монрепо», говорит, пахнет потрясающе, у нее уже закончился такой пробник, пора купить целый флакон. Он и правда очень хорош. Это не только Монрепо, а вообще любой лес недалеко от Питера, а то и в Карелии. Натуральный хвойный аромат – тонкий и острый, без лишней сладости, а главное – в нем есть отголоски зимнего карельского тумана: подтаявший снег с коркой дырявого наста, быстрая река внизу, мокрая кора, опавшие ветки и мох, насквозь пропитанный водой. Пожалуй, духам не хватает деталей и глубины, это скорее набросок леса – без настоящей влаги и холода, без смеха друзей и замерзших пальцев, – но он запускает цепочку ассоциаций, и мозг начинает показывать мне кино. Не кино даже – укачивающий клип или сон, где свет из одной сцены накладывается на картинку из другой, а холод зимней поездки проникает в летний пейзаж, и все прошито тонкой острой тоской, стянуто и завязано в узел. Это. Больше. Никогда. Не повторится.

Я помню вкус сливочной ухи в Акуловке и чуть размякшую деревянную ложку с облезшим по краям лаком. Мы заехали на форелевую ферму по пути на Ладожские шхеры с огромной палаткой в багажнике, в которой можно будет ходить в полный рост и играть за раскладным столом в Ticket to Ride, пока идет дождь. В кафе тесно, пахнет копченой рыбой, из телевизора под потолком беззвучно проповедует священник. Тёма быстро доедает суп и выходит на улицу.

Я выхожу из арендованного дома в финской деревушке, беру в сарае ледянку и скатываюсь к замерзшему озеру. Снег мягкий, склон пологий, так что к концу мне приходится помогать себе ногами, чтобы не остановиться раньше времени. Везде ковид, в России и Финляндии еще мало зараженных, но и с востока, и с запада надвигаются паника и карантин. Через две недели после нашего возвращения сухопутную границу закроют больше чем на два года, да и потом откроют совсем ненадолго.

Я уже в Грузии, и Рита присылает фотографии из этой поездки: мы обнимаемся на фоне дома, идем по замерзшему озеру, раскидываем тонкий слой снега, наши ботинки сняты крупным планом. Мы идем по льду к острову-некрополю Людвигштайн в Монрепо, у меня еще рыжие волосы, оранжевый шарф и варежки – они рвутся, когда я поскальзываюсь на подъеме и хватаюсь за елку.

Мы в лесу, волосы у меня темные, но еще прямые, я поскальзываюсь в осенних ботинках, хватаюсь за кого-то из друзей и остаюсь на ногах. Это февраль, самый мерзкий месяц в Питере, но мы уехали на выходные к Ладоге и сняли домик с камином. На прогулке