Пансионат - Петр Пазиньский Страница 6

— Да.

Директор облегченно вздохнул.

— Как там, в Варшаве? Видите ли, мы тут живем немного как в скиту. Полагаясь на милость и немилость пришельцев, вдали от всей этой кутерьмы. Мошенники, каждый норовит себе хапнуть, о других не думает. Считают себя невесть кем! Ну ничего. Вы, наверное, устали?

— Не особенно.

Мы посидели еще несколько минут молча, меряясь взглядами. Директор дома отдыха и его канцелярия. Дом отдыха. Громкое название. Раньше говорили «пансионат», но «пансионат» — это слишком буржуазно. Биркат а-Байт, благословение жилища, молитва, начертанная на нарядной открытке, над письменным столом. Да воцарятся в этом доме радость и покой. Раньше ее тут не было. Это вместо портрета Ицхока-Лейбуша Переца. А может, то был Шолом-Алейхем? Серьезные лица. Только самые великие, классики литературы на идише, перенесенные на лестницу, между первым и вторым этажом.

— Пойдемте есть, — пригласил он. — Ужин ждет. Все уже поели, поздно. Они любят ужинать раньше, в шесть. Чтобы успеть отдохнуть перед вечерними новостями. Девятнадцать тридцать, это святое. Если бы какой-нибудь раввин устроил в это время службу, собралась бы толпа. Правда, они предпочитают сидеть перед телевизорами. Своего рода молитва, во всяком случае, никто Господу голову не морочит. Впрочем, был здесь как-то раввин, уже давно, из Америки приезжал. Встретился с ними, так, представляете, они вообще не захотели его слушать. Что им раввин, тут каждый себя раввином считает. А женщины — ребецн. А что в этом такого? В этом поколении? Но они все позабыли, столько времени прошло. С тех пор как в комнатах появились телевизоры, выходят только в столовую, да и то не всегда. Клуб остался в прошлом.

Клуб, с топорной фреской, сразу за столовой. Он казался мне бальным залом, так я его называл. Отделенный тяжелой, закругленной сверху дверью. Хрустальное стекло в деревянной раме. Плохо видно, что́ там за ним, внутри всегда царил торжественный полумрак. Самое таинственное место в доме. Предназначенное для взрослых, но мне разрешалось смотреть перед сном детскую передачу. Перед вечерними новостями. Снежный экран цветного телевизора, который никому не удавалось настроить. Я сижу в пустом темном зале, а рядом, в плюшевом кресле, посвистывает пан Хаим. Старый мудрый пан Хаим! Все к нему ходили, он давал советы каждому, кто его об этом просил. Днем в клубе бывало шумно. Черный рояль, уголок для бриджа и зекс унзехциг, что пишут в «Фольксштимме»? Политика, книги, у Рудницкого книга вышла. Спектакли в театре. При Иде Каминьской было лучше. Всегда когда-нибудь бывало лучше, так уж мир устроен.

Все сквозь хрустальное стекло. Головы, почти вплотную друг к другу, ряды складных клубных стульев, лекция. Впереди стоит высокий человек, что-то им объясняет. Воздевает руки, энергично жестикулирует. Глаза у него блестят. Дверная ручка — на уровне головы, если не выше. Много лет спустя — новогодний бал. Бальный зал, теперь как раз в этой роли, усыпанный конфетти и серпантином. Под потолком столовой воздушные шарики, столы сдвинуты вместе и накрыты белой скатертью. Нарядные платья и темные двубортные пиджаки. Водка из магазина, оркестра нет, но за исключением этого — практически дансинг. И снова бальный зал, уже в новые времена. Импровизированная синагога в летнем лагере. Священный ковчег, сооруженный из накрытой занавеской тумбочки. Облава — попытки собрать миньян для утренней молитвы. Меня будят в начале девятого, извлеченный из кровати, я шагаю, точно лунатик. Если меньше десяти человек, Господь не услышит тех троих, которые жаждут, чтобы Он их выслушал. Холодно, хоть и лето, я сижу, съежившись, сзади, пытаясь поспеть за ведущим. Ощущение святости куда-то улетучилось.

Я отлепил нос от стекла. Заперто, внутрь не попасть.

В столовой зажгли бра. В пять окон веранды заглядывал уже только мрак. Директор пригласил меня за служебный стол. Молчаливая официантка поставила тарелки и корзинку с хлебом. Тяжелый белый сервиз, кофейники из толстого фарфора. Обязательный ассортимент приправ: соль, перец, «магги» и еще уксус в миниатюрном графинчике из толстого стекла. С «магги» очень вкусно пюре. А уксус зачем? К отбивной? Некошерный дом отдыха, деревенская, столовская еда. Здесь не подадут бульона с фарфелем, морковка с горошком под мучной подливкой притворяется цимесом. Курица без чернослива, на курицу ничуть не похожая. Все эти заморочки с кошерным — чтобы евреи и гои не смешивались. И что в результате? Где вы теперь найдете еврейского повара?

— Тихо тут, правда? — заговорил директор. — Все вымерло.

Я вежливо согласился.

— В это время года почти никого не бывает, не то что раньше. Летом еще куда ни шло. А сейчас? Истопник, уборщица. И мы.

— Как это, а… — возразил я.

— А, эти! — махнул он рукой с вилкой. — Но они тут всегда, это все равно как если бы их вообще не было. Раньше-то дела шли на ура! Тогда еще сколько-то оставалось этих евреев.

Повисла пауза.

Когда-то к столу приглашали обеденным колокольчиком на деревянной ручке. Привилегия детей. Стоишь неподалеку от входа в столовую, на крутой, покрытой линолеумом лестнице, в этом выложенном еловыми панелями холле. Оттуда лучше всего разносился звук. Без двух минут час. Большая честь и ответственность. Отдыхающие направляются на обед. Пан Леон и неразлучный с ним пан Абрам. Они вечно ссорились. Пан Хаим. Пани Теча, пани Роза, доктор Каминьская со своей молчаливой сестрой. И слепой писатель с первого этажа, пан Даниэль, который всегда медленно поднимался по ступенькам террасы. И еще один человек, уже очень старый, который каждый год просил комнату с окнами во двор. Говорили, что у него нет руки, но ведь я видел ладонь, всегда в черной кожаной перчатке, которую он никогда не снимал при посторонних. Как бы то ни было, я его ужасно боялся.

Большая пятнистая собака, которая до сих пор дремала, свернувшись в углу, беспокойно зашевелилась, подняла морду, прислушалась, но, видимо почуяв знакомый запах, снова улеглась спать. Кто-то толкнул снаружи навесную дверь. Та, взвизгнув, поддалась. На пороге замаячила темная фигура.

— Покой этому дому!

Старик энергичным шагом пересек столовую.

— Якуб! Привет! — Директор явно обрадовался. — Что ты тут делаешь, ты не ужинал? Познакомься, пожалуйста, у нас гость. Вы знаете пана Якуба. — Он скорее утверждал, чем спрашивал. — Якуб — наш старый постоялец.

— Очень старый, — поправил пан Якуб и демонстративно закашлялся.

Где-то я уже видел этот лысый череп, обтянутый пергаментной кожей, такой тонкой, что, казалось, может порваться от малейшего прикосновения. Щеки с выступающими скулами, румянец — он спешил. Спуститься по лестнице — это тоже