Рассказы 31. Шёпот в ночи - Александр Сордо Страница 6

оказывал влияния на его речь. – Так вот. Мы сидим на берегу озера. Оно там у нас совсем небольшое было. Но добротное! И ледяное… ммм… что водочка наша. Так вот. Стемнело, представь. Звезды отражаются в поверхности воды – красота-а-а! Пахнет камышами и мокрым песком. Ветерок прохладный – кожу гладит. А?

– Да вы, батенька, поэт. – Смерть попробовала улыбнуться. Вышло жутковато. С зубами у нее не сложилось, как сказала бы Ева.

– Артюр Рембо, ага. Короче – прелесть, а не ночь. Даниил ко мне на колени залезает, ему лет пять, не больше. И говорит: «Де, расскажи мне сказку». И тут – какое-то чудо случается. Удар током. Сложно объяснить ощущения.

– Он тебе леща отвесил?

– Да послушай лучше! Я смотрю в его глаза. Вижу в зрачках свое отражение. И вижу внутри свои зрачки. В которых – его отражение. Типа рекурсии, или как там это называется? Бесконечный лабиринт отражений – одно в другом, одно в другом. И все это присыпано звездами, как кокосовой стружкой. Они повсюду. Как будто мы – в космосе. Посреди вечности. Вдвоем. И…

Лев Егорович выдохнул. Пить не стал. Закурил.

– Красиво, твоя правда. – Смерть следила за дымом, змейками ускользающим в форточку.

– Меня, говорю же, как током прошибло. Тут не знание или понимание чего-то. И даже не чувствование. Просто счастье. Вот такое – просто счастье. В глаза внуку смотреть, что еще нужно?

– Сказку-то ты ему рассказал?

Лев Егорович пожал плечами. Затянулся снова.

– Мне казалось, дождь собирается. Я ему говорю, пошли. А он – ни в какую. Расскажи, де, расскажи…

– Неужто и внука обломал?

– Тьфу на тебя. Читал наизусть двадцать пятую главу.

– А мне прочитаешь?

– Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете.

Мама строго, как бывшая классная руководительница Дани, смотрела на Смерть.

– Послушайте, кхм, Смерть. У нас семейный ужин. Вы понимаете, что не очень…

– Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет.

В голосе Смерти лопались струны и рушились города.

Даня снова вздрогнул. Не столько от жуткого этого голоса, сколько от диссонанса – бродяжка, которую дед называет Смертью, в стариковской комнате читает цитаты из Библии. Ему виделось в этой ситуации нечто не столько богохульное, сколько безумное, иррациональное.

На маму же ее речь произвела впечатление. Она тяжело выдохнула, поправила браслет и запястье. Даня видел, какие усилия требуется ей, чтобы остаться спокойной. Но она быстро пришла в себя. Сделала шаг назад и повернулась к деду:

– Она не опасна? Не кинется на нас с косой?

– Коса на балконе, – пошутил дед.

– Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, – продолжила Смерть. – Чтобы нечестие не было вам преткновением!

Она хрипела, и в хрипе этом Даня слышал взрывающиеся мосты и хруст костей.

Мама побледнела. Дед присел на диван и с довольным видом наблюдал. Даня решил, что надо начать. Хоть раз. Взять ситуацию в свои руки.

– Я начну.

– Кайся, – кивнула ему Смерть. – Молись, пока края души не просветлеют!

В ее голосе слышались крики мечтателей, сгорающих на кострах.

– Ну, все случилось лет семь, кажется, назад, – сглотнул Даня, решив начать издалека. Он все еще боялся поднимать глаза на маму и смотрел в узор паркетного пола. – Я уже переехал в свою квартиру. Это после института. Вроде все в порядке было. Но мама – она же не может меня просто так оставить. Не может дать сыну жить.

– Да что ты такое говоришь? – вздохнула мама.

– Тишина! – гаркнула Смерть. – Послушайте версию сына, Александра Львовна. Иногда полезно взглянуть на ситуацию с другой стороны. Если говорим, что не имеем греха, обманываем самих себя, и истины нет в нас!

– Да. Не могла она дать мне дышать! – Даня чувствовал, как поднимается все выше и выше из самых недр его души затаенная обида. – Приходила по несколько раз в неделю. Без приглашения. Друзей выгоняла. Меня обнюхивала. Как пса какого-то! Я что, это терпеть должен?

– Да я же просто…

– Нет! Так она еще приперлась сразу после дня рождения моего. Что ожидала увидеть? Что мы там в салки играли? В двадцать три года! Ясно – толпа. Ясно – все пьянющие. Афтерпати. Так она – она! – на глазах у всех сказала, что квартиры меня лишит. Что с отцом поговорит. Что я развел там бордель. Что я… Что я… Что я скот неблагодарный! Напомню – мне! Было! Двадцать! Три!

– Нет, ну вы посмотрите на него, а? Тебе что тогда отец сказал? Обжиться сначала надо. Присмотреться. Доказать свою состоятельность. А ты? Сразу начал туда каких-то прошмандовок звать!

– Это мои однокурсницы были! – Даня наконец поднял глаза на мать. Он чувствовал, как захлестывающий гнев сбивает дыхание. Не дает договорить фразу.

– У них юбки такие, что трусы видны сверху! О чем ты? Однокурсницы. Знали просто, кто твой отец!

– Откуда бы они знали?

– У тебя фамилия, что ли, изменилась? – Мать постучала указательным пальцем по виску.

– Да мало ли однофамильцев!

– Не смеши меня, Дань! Они тобой пользовались. А я хотела тебя защитить! Только и всего. И вообще – это ты мать послал! Там. Прямо при всех! Меня! Как какую-то девку!

– Довела – вот и послал!

– Извиняйся!

– Нет уж, ты это заварила!

Смерть сделала шаг вперед и встала прямо между ними:

– Всякое раздражение, и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас.

Ее слова пахли жженым сахаром, подогретым на столовой ложке.

– Закрой глаза. – Смерть повернулась к Дане. Подождала. Положила руку ему на голову, когда он закрыл глаза. Даня даже не поморщился. Хотя воняло прилично.

– И ты. – Смерть полуобернулась к маме. Проделала ту же процедуру. Мама от вони чихнула. Но тоже была покорна.

Теперь Смерть стояла ровно между ними, держа бледными костлявыми ладонями за макушки. Фемида и две чаши весов.

– Скажи, Даниил. Сожалел ты о том, что оскорбил мать прилюдно?

Даня молчал. Не находил в себе силы.

– Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои.

Каждое слово Смерти свистело серебряными пулями, выпущенными во Всевышнего.

– Сожалел?

– Сожалел, – сказал Даня и услышал, как дрогнул его голос.

– Теперь ты. – Голос Смерти стал