Брошенцы - Аояма Нанаэ Страница 6

Пусть владельцы этой одежды утратили к ней интерес, но вот так, без всяких колебаний, сжечь ее, превратить в пепел было бы слишком жестоко.

А что, если на следующей неделе хозяйка этой шалфейной юбки (я смутно помню лицо этой женщины, кажется, она работает в библиотеке) соберется на встречу выпускников и, перебирая одежду, поймет, что именно эта юбка идеально дополняет ее наряд? Или, допустим, через неделю владелец мышиного пиджака (который в химчистку принесла его жена) вдруг за пять минут до выхода на ужин в ресторан обнаружит, что этот самый пиджак куда-то запропастился?

Я не собиралась оставлять эту одежду себе. Но у меня в квартире нет почти никакой обстановки, так что одна-две коробки не сильно помешают. Если в течение пары лет никто из хозяев так и не объявится, я выясню, куда можно отправить вещи, чтобы они попали к тем, кому действительно нужны.

Меня охватило странное, давно забытое чувство: словно я впервые за долгое время сделала что-то хорошее для других. С этим теплым ощущением удовлетворенности я легла спать.

Снаружи дул сильный ветер. Что-то довольно тяжелое — цветочный горшок или велосипед — грохнулось о землю. Я хотела приподняться и выглянуть в окно, но тут меня внезапно накрыло густой, засасывающей сонливостью, и я закрыла глаза.

Во сне я была бледно-лиловым галстуком.

Я обвивалась вокруг шеи мужчины лет пятидесяти, слабохарактерного, лишенного жизненной энергии. Его лицо было мне смутно знакомо, но как я ни старалась, имени его вспомнить не могла. Глядя вверх, я видела у него на подбородке крошечные порезы от бритвы. Всякий раз, дотронувшись до них, он тут же вытирал кончики своих запачкавшихся пальцев о мою изнанку.

Этот человек был одет в добротный плотный костюм темно-коричневого цвета и рубашку в зелено-красную клетку, наводившую на мысль о рождественских подарках. Всякий раз, когда я вместе с ним оказывалась перед зеркалом в уборной, мой бледно-лиловый облик — блестящий, дешевый на вид — казался мне совершенно неуместным. У этого мужчины на шее должен быть более солидный галстук, подобранный в тон костюму. Однако, если приглядеться повнимательнее, становилось ясно, что из всех вещей, которые были на нем, лишь я по-настоящему соответствовала его сути.

Все его поступки и жесты казались дешевыми и поверхностными, его слова были лишены убедительности, и везде он чувствовал себя чужим и незначительным: и в компании, и в семье — где бы ни оказывался, всегда был не к месту. Он старался окружить себя тем, чему хотел бы соответствовать, но его шею стягивал, как удавкой, тот другой «он», которого этот человек предпочитал в себе не замечать. Тот «он» — это теперь и есть я…

Весь день я смотрела на него снизу вверх, впитывала его грязь, наклонялась вместе с ним, когда он вежливо кланялся другим людям. И отчетливо понимала: нет никакой другой шеи, никакого другого горла, вокруг которого я могла бы обвиться.

Вернувшись домой, он прошел мимо своих домашних, не сказав им ни слова, юркнул к себе в тесную спальню, сдернул меня с шеи небрежным движением и швырнул на пол. Затем надел поношенную, всю в пятнах пижаму, выключил свет и, так и не приняв перед сном ванну, мгновенно уснул.

Я поползла по полу, обвилась вокруг ножки его кровати и, кое-как добравшись до одеяла, снова скользнула к его шее и намоталась на нее.

На этом месте я проснулась.

Несмотря на странный сон, я была спокойной. Казалось, будто что-то нежно меня окутывало, обвивало — это было очень теплое, мягкое ощущение. Я перевернулась на другой бок, беззвучно улыбаясь странному сну, который мне только что приснился, и решила еще немного насладиться приятным обволакивающим чувством.

Но вдруг осознала, что мою шею действительно что-то обвивает.

Потрогав, я поняла, что на мне галстук. Это был тот самый бледно-лиловый, дешевого вида галстук, в который я превратилась во сне. Затем я ощутила, что все тело стало каким-то громоздким. Я приподнялась и откинула одеяло.

Как оказалось, на мне был не только галстук, но и две синтетические блузки, мышиного цвета пиджак, коричневые брюки, шалфейно-зеленая юбка и красный в клетку шарф — все эти вещи толстым слоем покрывали мое тело.

Я закрыла глаза и снова легла, натянув одеяло до самого горла.

Возможно, я все еще сплю.

Не открывая глаз, я выпростала руки из-под одеяла, положила обе ладони на странно толстый живот и несколько раз глубоко вдохнула. Стоит только открыть глаза, и я вернусь в привычное утро. Как всегда, вытру рукавом ночной рубашки влагу с губ, смахну сон с глаз подушечками пальцев, хлопну по вмятой подушке, встану и пойду на кухню выпить воды. Таковы мои утренние ритуалы.

Но сейчас все было иначе. Я и правда ощущала эту громоздкость. Стоит ли мне попробовать сунуть руку под одеяло? Но еще до того, как я решилась потрогать то, что было на мне, я почувствовала его прикосновения на коже. Шершавые, гладкие, жесткие ткани льнули ко мне со всех сторон.

Я замерла, прислушиваясь всем телом. Но чем дольше я вслушивалась, тем сильнее становилось ощущение того, что это не я прикасаюсь к одежде, а она прикасается ко мне. Моя кожа постепенно становилась частью шероховатости, гладкости, жесткости. И вскоре все тело наполнилось этим невыразимым, но отчетливым ощущением.

Наконец я решилась и сунула руку под одеяло. Глаза мои все еще были закрыты. Первое, что я почувствовала, была шероховатая поверхность — плотный твид в мелкий рубчик. Ладонью я провела по воротнику, кончиками пальцев определила толщину ткани, затем медленно двинулась вниз и наткнулась на три аккуратно застегнутые пуговицы. Чуть надавив в области нагрудного кармана, почувствовала, как плотная ткань, слегка пружиня, отвечает на прикосновение… И тут тепло человеческого тела вдруг заполнило все мое существо. Когда меня носил этот человек, он почти всегда надевал под низ выстиранную, слегка потертую голубую рубашку из денима. Мы с рубашкой не были по-настоящему близки, но день за днем притирались друг к дружке, стараясь не изнашиваться слишком быстро. Где-то внизу всегда раздражающе позвякивала пряжка ремня из крокодиловой кожи. Человек этот выглядел стройнее, чем был на самом деле, — благодаря одежде ему удавалось скрывать животик, из-за которого он не мог застегнуть меня на все пуговицы. Рубашка говорила: мало ли что там у него спереди, а вот со спины он подтянутый, в нем есть какая-то дельфинья упругость и чувствуется твердость осанки.

Этот