Дикие сыщики - Роберто Боланьо Страница 57

сижу, и подождать, они сами ко мне пересядут. Я сказала, что подожду. Ну ладно, сказал он и вернулся к столику, за которым сидел человек, одетый в белое. Я старалась не смотреть в их сторону, и какое-то время это мне удавалось, но в какой-то момент я всё-таки подняла глаза. Улисес нагнул голову, волосы покрывали ему пол-лица, и казалось, что он засыпает. Артуро смотрел на незнакомца и иногда на меня с одинаковым равнодушием, будто сам он давно вышел из этого «Кито», и только двойник, его бледный двойник, всё сидит и сидит. Неотвязный. Позже (насколько, не знаю) они поднялись и подсели ко мне. Тот, что в белом, ушёл. Кафе опустело. Я не спросила у них про машину отца. Артуро сказал, что они уезжают. Опять в Сонору? — спросила я. Артуро засмеялся. Смех этот был как плевок. Будто он сплюнул себе на штаны. Нет, сказал он, подальше. Улисес на этой неделе летит в Париж. Как удачно, сказала я, познакомится лично с Мишелем Бульто. И увижу самую знаменитую реку в мире, сказал Улисес. Удачно, повторила я. И вправду неплохо, отозвался Улисес. А ты? — спросила я у Артуро. Я еду чуть позже, в Испанию. Когда возвращаетесь? — спросила я. Они пожали плечами. Кто знает, Мария, кто знает. Я первый раз увидела их такими красавцами. Знаю, что пошло так говорить, но впервые увидела их привлекательными и красивыми. Хоть они не старались. Наоборот: замусоленные, бог знает сколько уже не бывшие в душе, не спавшие, синяки под глазами, небритые (правда Улисес почти и не брился, он безволосый), но я бы их расцеловала обоих, не знаю, почему я этого не сделала, я бы с обоими запросто легла в постель и трахала их до потери чувств, потом смотрела бы, как они спят, и проснувшихся трахала снова, я думала, найти бы сейчас какой-нибудь номер в гостинице, тёмную комнату и кучу времени, чтоб раздевать их медленно-медленно, и чтоб они раздевали меня, и тогда всё устроится, пройдёт безумие отца, найдётся автомобиль, пройдёт грусть и уляжется вся та энергия, что меня душит. Но я ничего не сказала.

4

Аусилио Лакутюр, факультет философии и литературы, УНАМ, Мехико, декабрь 1976 года. Я родная мать мексиканским поэтам. Нет ни одного, кого я бы не знала, и никого, кто не знал бы меня. Артуро Белано я помню шестнадцатилетним мальчишкой, ребёнком, совсем не умеющим пить. Сама я уругвайка из Монтевидео, однажды приехала в Мексику, неизвестно зачем. Толком не понимала, куда я, к кому и что дальше. Год был, кажется, шестьдесят седьмой. Впрочем, может, и шестьдесят пятый, а с тем же успехом второй, теперь уже с точностью не припомню ни дат, ни переездов, одно скажу — в Мексике так и осела. Ещё жив был Леон Фелипе{58} — колосс! стихийная сила природы! — а Леон Фелипе умер в 1968-м. Ещё жив был Педро Гарфиас{59} — какой меланхолик! какой большой человек! — а дон Педро умер в 1967-м, значит, я приехала до 67-го. Будем считать, в 65-м, хотя кто его знает. По тем временам я ежедневно крутилась среди всех этих людей. Они были испанцы, но настоящие космополиты, и как же я лезла вон из кожи, чтоб им угодить, объединяя рвение английской сиделки, поэтессы и младшей сестрёнки, а мои «старшие братья» (у них был испанский прононс, сильный упор на взрывные и шепелявые «с» и какие-то нищие и сиротливые «з», в глухоте своей только сильней набирающие либидо и страсть к жизни) без остановки твердили: «Да не ёрсссай ты, Ауфффилио, оставь эти книги-бумаги в покое, не надо фтирать с книжек пыль, пыль и литература ффсегда заодно». Я лепетала, не беспокойтесь, дон Педро, не беспокойся, Леон (забавно, что к старшему я обращалась на ты, к более уважаемому человеку, а младшего так боялась, что называла на вы), вы пишите-пишите, не обращайте внимания, считайте, что я просто не существую. Оба смеялись. Точнее, смеялся Леон Фелипе, но у него непонятно, что он — смеётся, прокашливается, матерится сквозь зубы? А мой милый Педро, дон Педро Гарфиас, тот не смеялся (какой грустный был человек!), разве что взглянет, глаза как озёра, бездонные, горные, скрытые и недоступные людям, потусторонняя тишь и печаль на закате, взглянет и скажет: «Не утруждай ты себя, Аусилио», или: «Спасибо», — и ничего больше. Прекрасный был человек. Так я к ним и ходила, не пропуская ни дня, со своими стихами не лезла, даже показывать, просто старалась приносить пользу и заодно многим другим занималась. Тогда надо было ещё много чем заниматься. Потому что жить в Мехико очень легко, как все знают, считают и воображают, но всё равно нужны деньги, стипендия или работа, а у меня не было ничего. Долгий путь в край безоблачной ясности[23] лишил меня многого, в том числе сил и навыков служить за жалованье неважно кем и неважно где. Поэтому я ошивалась в университете, всё больше на факультете философии и литературы, бесплатно хватаясь за всё, лишь бы предложили — то отпечатаю на машинке курс лекций профессора Гарсии Лискано, то что-нибудь переведу для французской кафедры, то, как пиявка, прилипну к студийцам, готовящим театральную постановку, и вот по восемь часов без преувеличения сижу на репетициях, бегаю за бутербродами, нахожусь на подхвате у осветителя. Иногда платили — то, вроде как секретарше, преподаватель из своего кармана, то декан распорядится оформить, недели на две, на месяц, выполнять некие эфемерные функции, чаще всего несуществующие. Секретарши (отличные были девчонки!) пристраивали заработать то там, то сям, к своим боссам или к чужим. Это всё днём. А вечером, в толпе друзей, я превращалась в богему, и что за беда, если подчас не хватало на крышу над головой. Правда, чаще хватало, не будем преувеличивать. Выжить можно, и я была счастлива. Днём на факультете, что твой муравей… На самом деле, скорей стрекоза — из предбанника в предбанник, от стола к столу, в курсе всех размолвок, разводов, планов, прожектов. А вечером метаморфоза: крылья расправишь и, глядь, ты летучая мышь, барабашка. Летучая нечисть, конечно, не то что крылатая фея (а как мне хотелось! Но будем смотреть правде в глаза). Однако носилась по городу как угорелая, пили и спорили мы до упаду, гуляли напропалую (где что затевалось, я знала всё), и уже тогда как все любили поплакаться мне в жилетку, все начинающие поэты (а