Голодный прилив - Амитав Гош Страница 55

подхватил их, перенес над домами и верхушками деревьев и сбросил на землю в полукилометре от реки. Люди видели громадные баржи, трепещущие в небе, как бумажные воздушные змеи. Говорят, в тот день пропало больше двадцати тысяч судов, включая лодки, баржи, шлюпки и прочие. А с теми, что уцелели, произошло множество странных вещей.

— Каких, Саар? Каких?

— Французский корабль выбросило на берег, но часть груза осталась неповрежденной. На следующий после бури день выжившие члены экипажа пошли в поле, чтобы попытаться вытащить из обломков что возможно. Одного парня отправили в трюмы, посмотреть, что уцелело. Его долго не было, товарищи крикнули, спрашивая, почему он там застрял. Ответа не последовало, тогда они послали туда второго парня. Он тоже быстро замолк, как и тот, что последовал за ним. Теперь уже началась паника, никто больше не соглашался спускаться, пока не зажгли огонь, чтобы рассмотреть, что же происходит. Когда пламя разгорелось, они увидели, что трюм заполнен водой, а внутри плавает огромный крокодил — он-то и убил тех троих парней.

И это, друг мой и товарищ, подлинная история, записанная в документах, которые хранятся в Британском музее, том самом месте, где Маркс писал «Капитал».

— Но, Саар, это же не может повториться, да, Саар?

Я видел, как Фокир пытается оценить аппетит наших рек, и хотел бы успокоить его юный разум. Но понимал также, что было бы неправильно обманывать мальчика.

— Друг мой, это не только может повториться — это непременно повторится. Налетит буря, вода поднимется, и бад падет, частично или полностью. Это лишь вопрос времени.

— Откуда вы знаете, Саар? — тихонько спросил он.

— Посмотри на него, друг мой, посмотри на бад. Взгляни, какой он уязвимый, какой хрупкий. Посмотри, как воды текут мимо него и как они безграничны, как терпеливо, как тихо они выжидают свой час. Только увидев своими глазами, понимаешь, почему вода должна победить, если не раньше, то позже. Но если ты не веришь своим глазам, тогда, возможно, тебе придется поверить своим ушам.

— Ушам?

— Именно. Пойдем со мной.

Я повел его вниз по лестнице и дальше через поля. Люди, наверное, недоумевали, видя нас — меня в развевающейся белой дхоти с зонтиком от солнца и Фокира в его драных шортах, семенящего за мной по пятам. Я подошел вплотную к дамбе и прижался левым ухом к глиняной поверхности.

— А теперь ты приложи голову к бад и внимательно прислушайся. Расскажи мне, что ты слышишь, и посмотрим, сможешь ли ты угадать, что это такое.

— Я слышу скребущий звук, Саар, — ответил он через некоторое время. — Очень тихий.

— Но откуда берется этот звук?

Он прислушался еще, а потом лицо его озарилось улыбкой.

— Это крабы, Саар?

— Верно, Фокир. Не каждый может их расслышать, но ты сумел. Даже когда мы с тобой стоим здесь, бесчисленные множества крабов подкапывают наш бад. А теперь спроси себя: как долго эта непрочная преграда продержится против чудовищных аппетитов — крабов и приливов, ветров и штормов? И если она падет, к кому нам тогда обращаться, товарищ?

— К кому, Саар?

— Действительно, к кому, Фокир? Ни ангелы, ни люди не услышат нас, а что до животных, они тоже нас не услышат.

— Почему нет, Саар?

— По причине, о которой сказал Поэт, Фокир. Потому что

замечают смышленые звери подчас,

Что нам вовсе не так уж уютно

В мире значений и знаков[101].

ПЕРЕГОВОРЫ

Как и остальные медсестры-стажеры, Мойна жила в служебных квартирах больницы Лусибари. Длинное, похожее на барак здание располагалось недалеко от дамбы. Оно находилось на окраине территории Фонда Бадабон, в пяти минутах ходьбы от гостевого дома.

Жилье, отведенное Мойне в дальней части здания, состояло из одной большой комнаты и маленького дворика. Когда Канаи с Пией подошли, Мойна ждала на пороге. Сложив ладони на груди, она приветствовала их с улыбкой — «Номошкар» — и проводила во двор, где в ожидании их прибытия уже были расставлены складные стулья.

Пия, усаживаясь, огляделась:

— А где Тутул?

— В школе, — ответил Канаи, переведя вопрос Мойне.

— А Фокир?

— Вон там.

Повернув голову, Пия увидела, что Фокир сидит на корточках в дверном проеме, наполовину скрытый закопченной голубой занавеской. Он не поднимал головы, не приветствовал гостей и вообще не подавал ни малейшего знака, что узнал их, взгляд его был опущен к земле, и он, кажется, рисовал прутиком узоры в пыли. На нем, как обычно, была футболка и лунги, но почему-то в обстановке собственного дома одежда выглядела потрепанной и ветхой, хотя прежде Пии вовсе так не казалось. В его позе ощущалась неуловимая досада, как будто он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. У Пии создалось впечатление, что Фокир согласился присутствовать на этом мероприятии только под сильнейшим давлением (Мойны или соседей?).

Пия огорчилась, увидев Фокира таким, забитым и напуганным. Чего он боялся, этот человек, который не колеблясь прыгнул в реку спасать ее? Ей хотелось бы подойти к нему, заглянуть в глаза и открыто поприветствовать, как положено. Но она передумала, ибо поза Фокира говорила, что в присутствии Мойны и Канаи это лишь усугубило бы его смущение.

Канаи тоже наблюдал за Фокиром.

— Я думал, так умеют сидеть только попугаи, — прошептал он Пии.

Только тогда Пия заметила, что Фокир сидит вовсе не на полу, как она думала. Внизу дверного проема выступала часть порога, и на ней-то он и устроился, присев на корточки и ухватившись пальцами ног за деревяшку, как птица, примостившаяся на прутике своей клетки.

Поскольку Фокир явно не желал участвовать в беседе, Пия решила, что лучше обратиться к его жене.

— Не могли бы вы переводить? — попросила она Канаи.

При посредстве Канаи Пия передала благодарность Мойне и сказала, что в знак признательности за все, что сделал для нее Фокир, она хотела бы сделать подарок его семье.

Пия заранее приготовила пачку банкнот. Она доставала деньги из поясной сумки, когда заметила, что Канаи откинулся чуть назад, чтобы дать ей возможность протянуть руку к стулу, стоявшему рядом с ним. Мойна же, в свою очередь, чуть подалась вперед с выжидающей улыбкой. Очевидно, оба предполагали, что Пия вручит деньги не Фокиру, а Мойне. Вообще-то всего мгновением раньше Пия именно это и намеревалась сделать, но теперь, когда деньги оказались в руках, ее чувство справедливости взбунтовалось, это ведь Фокир рисковал жизнью, вытаскивая ее из воды, и было бы только справедливо,