Дикие сыщики - Роберто Боланьо Страница 53

познакомилась с Рафаэлем, влюбились друг в друга с первого взгляда. То есть влюбилась я, про Рафаэля сказать не могу. В тот вечер я притащила его к себе в гостиницу «Лос Клавелес», где живу и сейчас, и мы трахались до утра. Рафаэль вообще в этом смысле халтурщик, но я его раскрутила, и мы занимались любовью до первых лучей, озаривших Ниньо Пердидо как обморок, молниеносный пунктир, в этом чёртовом городе так наступает рассвет. Уже на следующий день я перестала ходить в университет, зато стала налево-направо общаться с висцеральными реалистами, которые по большей части ещё были вменяемые, хотя отдельные признаки безумия уже и тогда прочитывались, но по тем временам они себя ещё висцеральными реалистами не называли. В общем, мне они понравились. Тусовочная хипня. Так хотелось тогда веселиться, устраивать всякие штуки, а с ними события заваривались сами собой. Я познакомилась с миллионом народу, хотя постепенно, один за другим, все отстали от группы. Была даже американка, хотя из Канзаса (а я сама из Калифорнии), Каталина О'Хара, художница, но близко мы с ней не сошлись. Надменная сука, мнящая себя великим новатором в искусстве, чуть ли не революционеркой себя считала просто потому, что во время переворота случайно оказалась в Чили. Я-то с ней познакомилась сразу после того, как муж её бросил — помню, вся поэтическая тусовка за ней тогда бегала, вплоть до Белано и Лимы, которые в принципе мало внимания обращали на женщин (я даже не исключаю, что у этих двоих был свой междусобойчик, так, ненавязчиво, типа «один раз не пидорас»), так даже эти запали на сраную ковбойку, уж не говоря о Рафаэле. Но Рафаэля застолбила я, и я ему повторяла не раз: застукаю тебя с этой блядью, яйца вырву. Рафаэль смеялся: яйца вырвешь, а сама как будешь? Люблю, типа, только тебя, дорогая, а в глазах (какие глаза! лучшее, что в Рафаэле когда-нибудь было, арабские, бархатные, ну оазис в пустыне!) так вот прямо написано, что всё подстава. Ладно уж, типа, терплю, раз содержишь. Пока даёшь бабки. Пока не появится кто-то другой — надо же, чтобы хоть кто-то был рядом, трахаться с кем-то, ходить везде. Я ему говорила, когда тебя, сукина сына, бросят твои сраные друзья, как пошлют тебя на хуй со всем твоим сраным мудизмом, КТО у тебя останется, кроме меня?

Я всё это заранее чуяла. Как вот прижмёт тебя жизнь, все они разбегутся, кто тебе будет тогда помогать — пидорас геморройный с большими друзьями из доисторической эры, гуру твои хоть пальцем пошевелят? Он сразу вскидывался: это ты про кого, про Улисеса, что ли, с Артуро? Дура ты, америкоска, и больше ничего, не гуру, а просто друзья, и с какой это стати они разбегутся? Я говорила: ты хочешь, чтоб я тебе объяснила, чего разбегутся? Им надоест, им станет противно, ненужно, скучно, зазорно, нецелесообразно, ты хочешь весь мой испанский словарный запас? Любишь ты, Барбарита, каркать, смеялся он, ты лучше иди пиши диссертацию о своём Рульфо, а я немного проветрюсь, и он уходил, и вместо того, чтоб послушаться дельного, в целом, совета, я валилась на постель и рыдала. Все разбегутся, кричала я из окна гостиницы «Лос Клаве-лес», провожая глазами Рафаэля, теряющегося в толпе, все разбегутся, кроме меня. Все разбегутся, мудила ты мученик. Кроме меня.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской республики, рядом с памятником Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Ну и что вам сказали Мануэль, Герман и Аркелес? — спросил я. Что сказали о чём? — удивились они. Ну как же, а про Сесарию-то? Да ничего особенного. Маплес Арсе едва её вспомнил, то же самое Аркелес Вела. Лист сказал, что ему только имя знакомо — когда Сесария Тинахеро была в Мексике, он жил в Пуэбле. Послушать Маплеса, молодая девчонка, сидела молчала. И всё, ничего больше не рассказал? Больше ничего. А Аркелес? Тоже. Как же вы попали ко мне? Лист прислал, объяснили они, он сказал, что вы… что ты, Амадео, должен о ней что-то знать. А что Герман вам рассказал обо мне? Что ты точно должен о ней что-то знать, потому что до эстридентизма ты входил в другое объединение, вместе с Сесарией, в объединение висцерального реализма. Ещё он рассказал про журнал, изданный вроде Сесарией, и что журнал назывался «Каборка», так он сказал. Ну Герман даёт, сказал я и разлил ещё понемножку. Ясное дело, такими темпами «Лос Суисидас» до вечера не протянет, но вы смело пейте, ребята, не бойтесь, кончится этот — спустимся, купим ещё. Конечно, другой такой вряд ли найдём, но всё же, что бы там ни было, лучше же, чем ничего. Обидно, конечно, что больше не делают «Лос Суисидас», и жалко, что так бежит время. Обидно, что все мы стареем, потом умираем, и что всё хорошее прошло безвозвратно.

Хоаким Фонт, ул. Колима, район Кондеса, Мехико, октябрь 1976 года. Теперь, когда дни сменяют друг друга с таким равнодушием, с каким вообще дни сменяют друг друга, я могу трезво сказать, что Белано был просто романтик, подчас до слащавости, друг своим, как я надеюсь, друзьям, нет, не надеюсь, скорее уверен, несмотря на то, что никто до конца не догадывался, что у него на уме. Может быть, меньше других догадывался он сам. А Улисес Лима, наоборот, был душевней, но и радикальней. Иногда он казался младшим братом Ваше{57}, иногда марсианином. Странный такой он испускал запах. Точно скажу, потому что он дважды, и мне оба раза запомнились, мылся у нас. Хочу уточнить: не вонял, просто пах странным запахом, как из болота и как из пустыни, и то и другое. Влажность и сухость в одном, как первичный бульон и бесплодная сушь. Господа, обращаю внимание, одновременно! Такой запашок, мимо вы не пройдёте! Я сам, не вдаваясь в причины, сейчас не о них, но я сам просто вздрагивал. В смысле, от запаха. Что характерно. Белано, к примеру, тот был экстраверт, а Улисес как раз интроверт. То есть первый мне был как-то ближе. Безо всяких сомнений, Белано барахтался среди акул побойчее, чем Лима, уж что говорить про меня. Он крутился, вертелся, умел, когда надо, и взять себя в руки, и подыграть с большей естественностью. А дружище Улисес — это бомба замедленного действия, причём, что похуже, он тикал, как бомба, на уши всем поголовно, и в связи с этим все норовили держаться подальше и правильно делали. Ах, Улисес, Улисес…