Современная румынская повесть - Захария Станку Страница 51

— Да пошли ты к чертям это белье! — сказал я. — Я отнесу его завтра.

— Нет, надо сегодня, — настаивала она. — Это надо сделать сейчас… сегодня вечером…

— И почему же именно сегодня? Ты видишь, что делается на улице?

Я был зол на белье, закабалившее мою мать, и готов был вышвырнуть тюк куда-нибудь с глаз долой. Но в этот момент взгляд мой остановился на разорвавшейся пачке. Из нее высыпались листки! И мне сразу бросились в глаза следующие слова:

«КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ РУМЫНИИ».

Мама берегла мою жизнь, я берег ее покой. Мы охраняли друг друга, не ведая, что идем одним путем, рядом. Местом встречи оказался наш дом, который хранил память о моем отце и дяде Богдане. Для меня их дело продолжал тот человек, которого я сейчас ждал, для мамы — кто-то еще, тоже из подполья.

— Может ли это тебя зажечь? — спросила мама, не сводя с меня глаз.

— Я давно уже горю, мама. Куда это надо отнести?

Она мне объяснила. Кому она могла довериться, как не своему сыну. И я отправился в путь. На меня не обращали внимания, я был никто, и мне нечего было бояться. Возбужденный, я смело шагал по улице. Листовки были кому-то очень нужны, их ждали с нетерпением.

Я спустился на набережную. И замедлил шаг, словно пришел туда, куда стремился, убегая от людей. Теперь я могу остаться наедине с собой и созерцать море. Кроме меня, здесь еще кто-то должен быть, и тоже один. Вот он! Облокотившись на парапет, он не отрываясь глядел на море. У меня сжалось сердце, когда в маленькой тонкой фигурке, закутанной в резиновый плащ, с надвинутым на глаза капюшоном, я угадал женщину. Я подошел, хотя вокруг не было ни души, спросил, почему-то задохнувшись:

— Эта дорога на Бухарест?

Она не шелохнулась и ответила сквозь сжатые зубы:

— Луна давно взошла!

Не помню, успели мы или нет обменяться еще какими-нибудь фразами. Мы молча прошли до конца набережной. Потом поднялись в город — парочка, возвращавшаяся с пляжа. И, только дойдя до конца улицы под слепым светом фонаря (накрапывал мелкий дождь), я мельком разглядел ее лицо. Мы расстались, едва пожав друг другу руки, и, как было условлено, каждый направился в противоположную сторону. Я долго не знал, кто она, откуда, чем занимается. И даже как ее зовут! Много позже мне все стало известно. И прежде всего что это была… это была ты, Александра…

11

И в тот же миг из небытия раздался призыв:

— Зет, Четыре, Бета! Зет, Четыре, Бета! Как слышите? Как слышите? Прием.

Радист взорвался радостью:

— Он вызывает нас, господин полковник!

В один прыжок полковник оказался рядом с аппаратом и, надев наушники, ответил:

— Аш, Один, Альфа! Слышу вас хорошо! Аш, Один, Альфа! Перехожу на прием! Перехожу на прием!

Он не мог подавить волнения, и голос его звучал возбужденно, даже несколько патетически. Он все отдал бы, чтобы человек на другом берегу ощутил его близость, перестал чувствовать себя одиноким, знал: каждое его слово ждут с отчаянной надеждой и только от него зависит жизнь и смерть полка. В наушниках снова прозвучало:

— Операцию следует перенести на Карайман! Перенесите операцию на Карайман!

— Не понимаю! — тревожно закричал командир, ища ответа в глазах начальника штаба, который подошел к аппарату с развернутой картой наступления. — Почему на Карайман? Почему?

По плану Тису должны были форсировать в секторе третьего батальона. Все было подготовлено для этого, осталось лишь подтянуть резервы. Как же днем перемещать орудия и людей с одного фланга на другой?

Человек с той стороны коротко пояснил:

— Дунай и Банат блокированы. Операцию следует перенести на Карайман, на Карайман… Запомнили?

У командира не было основания подвергать сомнению информацию, переданную с места событий, из вражеского тыла, а в высоком чувстве ответственности этого человека Он был уверен. Кто знает, какие несокрушимые укрепления, двойные ряды колючей проволоки, минные поля и хорошо замаскированные танки встретят второй и третий батальоны, когда они пойдут в атаку! Может быть, в этих проклятых расщелинах на правом берегу Тисы сосредоточены огромные очаги смерти, и они обрушатся на атакующих. И тогда снова кровь обагрит воды Тисы, и ночь наполнится отчаянными человеческими стонами.

Командир прижал губы к микрофону и сказал:

— Хорошо, я понял, хорошо! — А потом спросил беспокойно, понизив голос, стремясь подчеркнуть всю серьезность вопроса: — Что там с Совой? Что с Совой?

— Я не нашел Сову, — ответил человек.

— Найди Сову и сообщи нам! Сообщи!

— Хорошо, найду.

— Если надо, уничтожь ее!

— Я ее уничтожу!

— Аш, Один, Альфа! — голос полковника звучал тепло, по-отцовски. — Послушай, Аш, Один, Альфа! Послушай, Аш, Один, Альфа! Эх парень, парень! — Голос полковника словно угасал, охваченный волнением, так же как и накануне, когда они расставались на берегу Тисы. Но он взял себя в руки и добавил просто: — Я жду тебя у рации. Весь день. Жду.

— Все! Кончено! — положил конец разговору младший лейтенант.

Такой резкий обрыв связи потряс полковника.

— Кончено! — повторил он беспокойно, как бы для себя.

Он долгое время оставался неподвижным, устремив взгляд на рацию. Ему удалось ненадолго отвлечься от будней войны, от ее неотложных дел и мысленно переправиться через Тису, чтобы оказаться рядом с тем, другим, слиться с ним в одно целое. Ему открылись панорама немецкой линии фронта, его позиции, до этой минуты казавшиеся непостижимыми, и жизнь чужого берега, где смерть поджидает тебя на каждом шагу. Как же должен чувствовать себя человек, находясь в самом центре вражеского логова. Невидимый, он свободно наблюдает за передвижениями противника! Словно стена дала трещину и в эту щель стал виден мир без прикрас, во всей наготе, в агонии, которой уже не скрыть.

Полковник не сомневался, что будет обнаружено дерево, колокольня, каземат или другое сооружение, возвышающееся над местностью, где свила гнездо эта проклятая Сова — наблюдательный пункт противника.

Потом командир занялся текущими делами, подготовкой к будущей операции, но стоило ему взглянуть на карту с ее условными топографическими обозначениями голубого и красного цвета, и он видел как живого того, другого, который наблюдал, изучал, просвечивал рентгеном все самые тайные места на вражеском берегу.

Время шло, оно неумолимо било по нервам. Сова продолжала существовать как зловещий символ. Должно