Крысы нашего двора - Юрий Евгеньевич Ряшенцев Страница 5

«И все!» — стараясь взять себя в руки, сказал себе Гречушкин. Милиционера, боявшегося сквозняков, в палате не было, а старик-доходяга все равно возразить не мог, и Гречушкин распахнул окно и замахал на ворону руками. Ворона улетела.

4

Судья вернулся с обеда раньше народной заседательницы, и Чугунов был этому рад. Находиться с Лапутянко вдвоем в комнате ему было тяжело и неудобно. Она давила на него не своей неприятной, недоброй женской приметностью, даже не готовностью видеть в любом объяснении подсудимого заведомую ложь, а каким-то угнетающим непониманием простых и понятных каждому нормальному советскому человеку вещей: например, того, что подсобка — помещение очень полезное, в частности и для расслабления перенапрягшегося в работе организма, если это, конечно, не вредит ни работе, ни самому организму. Или того, что в мире, окружающем человека, все больше непонятного быстро развивающейся науке, о чем прямо говорит уже и Центральное телевидение, хотя бы в передаче «Очевидное — невероятное». И если дальше так пойдет, то науке ничего не останется, как научно и материалистически обосновать существование самого Господа Бога.

Всего этого явно не понимала Лапутянко. Это ее непонимание было не просто неприятно Чугунову. Оно было социально опасно и, в частности, грозило советскому суду принятием нехарактерного для него несправедливого решения. Чугунову на секунду показалось даже, что у американского суда, с его двенадцатью присяжными заседателями, есть перед нашим кое-какие отдельные преимущества: ну сколько таких лапутянок может оказаться на дюжину людей, пусть даже в большинстве своем избранных путем подкупа и шантажа? Чугунов, впрочем, постарался забыть об этом, вообще говоря, не идущем к делу соображении. Но само дело от этого не менялось: Лапутянко обладала одной третьей силы, предоставленной первым в мире социалистическим государством своему суду, обязанному в ближайшие часы или дни решить судьбу одного из полноправных граждан этого государства…

На вечернем заседании продолжался допрос Кокорева.

— Подсудимый, согласно вашим показаниям на предварительном следствии, у вас с потерпевшим Гречушкиным не было особенной дружбы?

— Не было.

— Почему же именно его вы решили вовлечь в свои… в свои утверждаемые вами отношения с крысой?

— Так он себя нормально вел всегда. Когда чего говорил — делал. В однодневном доме отдыха с ним отдыхали — нормально себя вел. Ну, конечно, извините, до женского полу активный — так это его дело. А тут у меня отпуск. Восемнадцать дней. А с ней чего делать? Она ж ведь, как гражданин народная заседательница говорит, человеческого календаря не понимает.

— Уточните, суду не ясно, кого вы имеете в виду.

— Крысу. Я в отпуск пойду, меня неделю нет, другую нет. Она ж ведь отвыкнуть может.

— Ну и что вы предприняли?

— Гречушкину открылся.

— И что же, он вам поверил?

— Чего же не поверить? Он со мной за это время два раза пил. Все удивлялся, откуда у меня деньги, что я с него не требую. Ну а как я ему рассказал все, — тут, конечно, удивляться перестал.

Лапутянко судье носом знаки подает: вопрос, мол, у нее к подсудимому. Судья кивает. Она спрашивает:

— Что, по-вашему, потерпевший Гречушкин — дурачок?

— Почему дурачок? Нормальный человек.

— Разве ж может нормальный человек всему верить?

— Он не всему. Он, когда у нас слух пустили, что зарплату к праздникам повысят, первый не поверил.

Судья на Лапутянко смотрит:

— Вы удовлетворены?..

Лапутянко шевелит худыми губами: сказки, мол, Хофмана!..

Судья спрашивает Кокорева:

— Не могли бы вы, подсудимый, еще раз описать суду все, что произошло после вашего возвращения из отпуска?

— Ну что произошло… Как я на работу вышел, так в обеденный перерыв подхожу к Гречушкину, спрашиваю: «Ну, приходила?» А он, смотрю, глаза прячет. «Приходила, говорит, но червонец не отдала». — «Как не отдала?!» — «А так, говорит, посмотрела, что человек незнакомый, и ушла». — «Вместе с деньгами?» — «Вместе». — «Так ты бы на другой день пришел!» — «Я, говорит, и пришел. Дождался ее. Руку к червонцу протягиваю — она пятится». Он, Гречушкин, — ей: «Я, мол, Гречушкин, от товарища Кокорева!» Она опять пятится. Так, мол, и ушла. Я Гречушкина спрашиваю: «И что?» — «И все, говорит. Больше не приходила…»

— Ну дальше, — произносит судья.

— А дальше мы с ним, перед Новым годом уже, после смены, зашли в подсобку. Старый год проводить. Как выпили, он мне и сказал: «Обманул я тебя, Петя. Убил я крысу твою. Как она от меня попятилась — обидно мне стало, что она меня за дружка твоего не признает, я ее вот этим дрыном и убил!» — и показывает на цельнометаллический дрын — он давно в подсобке валялся среди крюков для мясных туш, брошенных да ржавых. И опять мне говорит: «А бутылку эту, что мы пьем, ты на мне считай, доли твоей мне не надо, пускай она считается в том одном червонце, какой я от крысы твоей взял, как покончил ее. И еще, говорит, одна бутылка за мной, И я, говорит, очень довольный тобой как товарищем, что ты не пожалел мне, хотя на время отпуска, такое знакомство уступить, как эту мертвую теперь крысу». Ну вот, сидим мы с ним в подсобке, и что-то захмелел я, и хмель не как при крысе, а нехороший, недобрый. Сидим, а свет от лампочки скучный, несветлый и — на балку эту светит деревянную, по которой крыса приходила, а теперь уж не придет никогда… И такая тоска меня взяла… Что ж, я подумал, ни семьи у меня, ни образования. И крысу Гречушкин, поросенок зловонючий, убил!.. И тут мне дрын этот самый под руку подсунулся… Я по голове не хотел, но попал неметко. А Гречушкину много и не надо…

В зале суда было душно и одновременно холодно. Судья о чем-то задумался, и, когда Кокорев замолчал, заседание, никем не ведомое, застыло на месте, словно кадр из какой-нибудь киноленты, страдающей ползучим реализмом.

Первое, что задвигалось, — это нос заседательницы Лапутянко, понукающей судью к тому, чтобы ей разрешили задать очередной вопрос. Ей разрешили.

Лапутянко сказала:

— Вы вот, подсудимый, нам тут всякие сказки Хофмана городите, а говорите прямо: раскаиваетесь вы в совершенном вами