На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский Страница 5

Кути на главное святилище, как от стойбища к стойбищу рос их обоз за счет присоединяющихся упряжек. Годом раньше старший брат Кути — Абчи — умчал на своей нарте один на главное святилище. Абчи был шаманом. Об этом говорили шепотом — время такое было, что нельзя о шаманах вслух говорить. Семью Абчи не завел, хотя четвертый десяток уже истекал. Жил со своими сестрами да мамой. Потом сестры замуж повыходили, он вовсе один со старухой в чуме остался. Не такой, как все, был Абчи: сильно заикался, да так, что слова иногда произнести не мог. Махнет рукой, психанет и вовсе утихнет. Однажды в гневе на себя нарту топором повредил. А вот когда начинал камлать, когда пускался в пляс вокруг огня с высоко поднятым бубном, песня его выходила гладкой, без всякого даже намека на заикание. Песня ложилась ровно и легко, летела, словно птица белая над тундрой. На всю тундру расходилась о нем молва, но только среди своих. Иноверцам-чекистам никто о таком его таланте не доносил. Ушел Абчи в ту весну навстречу северным ветрам и не вернулся. Попал ли в пургу, или в туман — никто того не знает. Спутались, видимо, земной путь с небесным, и умчала его нарта в небо, оставив за собой прямой красивый след. Так говорили его родичи. Так и Кути говорил: «Он дорогой небесной в божий чум попал», а там, у бога небесного, как известно, дочь-красавица. Вот и женился на ней Абчи. Раз здесь, на земле, не было у него женщины, то уж там окружен Абчи лаской и любовью дочери самого божества. Может, когда-нибудь спустится он на землю вместе со своей женой. Но пока ни его, ни его жены никто не видел.

«Да, — подумалось Мырте, — прямым должен быть тюр (или хорей — шест для управления оленями. — Прим. авт.), прямой должна быть каждая жердь в чуме, древко стрелы, прямой след должна оставлять нарта, если она управляется опытным и честным человеком».

Вот и они с Кути через год решили испытать судьбу. Кути тогда взял старый бубен брата, чтобы возложить его к святому камню Невехэге. Добрались они до святого места, преодолев опасный путь, поклонились святой земле, принесли в жертву белую важенку. Много народу с ними побывало там, где «должен побывать каждый ненец», — так говорил великий шаман Абчи. Каждый вознес свою жертву, каждый прочитал молитву, каждый коснулся святыни и это прикосновение пронесет с собой через всю жизнь.

* * *

Уже к вечеру Тэранго с сыном привезли толстенное бревно на грузовой нарте, из которой планировали выдолбить облас — лодку-долбленку. В другое время все бы вышли полюбоваться таким кедром. Уселись бы на его крепкую спину, закурили бы трубки; много слов хвалебных слетело бы с их языков: вот, мол, какое толстое дерево, которое стояло где-то на самом яру у реки в стороне полуденного солнца. Глухари, косачи садились на него, белки находили приют в кроне такого могучего дерева, а теперь предстоит этому кедру переродиться, и будет он отныне обласом, летящим по волнам. Так бы, наверное, сказал Кути, подтвердил бы его слова Тэранго, и с ними согласились бы и молодые мужчины, их сыновья. И женщины удивлялись бы не только могучести кедра, но и силе своих мужчин, хвалили бы их; и дети непременно лазили бы по бревну, прыгали с него, весело хохоча. Но ничего такого не происходило сейчас. Только дети, проявив любопытство, забрались на спину большого бревна, потом попрыгали в снег, но без всякого шума, крика, будто язычки им кто-то прищемил.

Потом долго визжала на предельных оборотах бензопила, разрывая томительную тишину и снежную метель в клочья. Сыпались тугим снопом опилки из-под шины пилы. Вокруг полукругом стояли дети и зачарованно смотрели, как искрами рассыпаются опилки, смешиваясь с кружащимися задорной круговертью снежинками. Заготовка под облас получилась ладная, сразу видно, что большой облас будет.

V

Затем зашли в чум, в котором жил старый Кути, чтобы вспомнить его жизненный путь.

Говорили о своем друге — охотнике-оленеводе, об отце, что вырастил четверых детей. Дочери уехали в другие чумы, у них свои семьи, и они еще не знают, что отец уже покинул этот мир и переместился в нижний. У них еще сухие глаза, их дом пока не омрачен скорбной вестью. А у Кути родилось три дочери и сын. Все выросли здоровыми, подарили ему тринадцать внуков. Тут они вспомнили, как однажды перепутал имена внуков старый Кути и как внуки смеялись над ним, а он почесал голову и сказал:

— Вас так много, а я такой старый, что не грех и перепутать, не грех иногда и забыть. Выпало из головы, — сказал он в свое оправдание.

Внуки тогда стали дразнить его старым Седым Стариком и говорить, что у него голова дырявая, раз их имена выпадают из нее. Вспоминали о Кути, не называя его имени, чтобы не призвать дух его в этот чум. Пусть забывает сюда дорогу. Не место теперь ему среди тех, кто живет здесь.

— Я приехал от Аули Нгокатэтто, — прервал молчание Мыртя хриплым голосом, — так вот, Аули уже который раз сокрушался о том, что отец не послушал когда-то человека, ушедшего в нижний мир, и проявил несдержанность в охоте на диких оленей. Все знают эту историю, но я повторюсь, потому что человек, живший в этом чуме и покинувший нас, все сделал для того, чтобы спасти душу растерзанного волками Маймы Нгокатэтто — отца Аули. Для маленьких ушей мой рассказ предназначен!

Мыртя посмотрел в сторону детей, и те сразу оживились, начали подвигаться поближе к рассказчику.

— Это было в тот год, когда снега выпало так много, что придавило лед: образовался большой замор, и вся рыба в Большой реке погибла; когда оленям тяжело было добывать корм из-под твердого наста, и случился большой падеж в наших стадах. Все помнят тот год…

Мыртя обвел всех скользящим взглядом, и каждый в знак согласия кивнул головой.

— Собрались мы тогда на охоту на дикого оленя: я, Тэранго, человек, живший в этом чуме и ушедший в нижний мир, и Майма Нгокатэтто. Люди рассказали, что в стороне полуденного солнца, на границе леса и тундры, где находятся большие озера семи священных духов, на берегах которых живет Си ив-Нютя Варк — священный семидетный медведь, много оленей диких появилось, что наст там благоприятный для охоты. Три дня и три ночи искали мы нужное место, потом напали