Другая ветвь - Еспер Вун-Сун Страница 48

Он поднимается. Хуан Цзюй уже стоит у двери. Факир ждет, чтобы Сань шел впереди него. Они пересекают площадку для повозок. Сань чувствует капли дождя на лбу и щеках, шагая в паре метров за врачом. Жи Жуй Сюонь следует за Санем примерно на том же расстоянии. Факир несет в руке что-то вроде фляги.

«Они собираются меня запереть? — думает Сань. — Решили меня избить?»

Отец иногда бил его в лицо или по шее. Если Сань делал что-то не так, отец велел ему положить обе ладони на разделочный стол. Странно, но когда мясницкий молоток ударял по одной руке, на мгновение казалось, будто боль вспыхивала в другой — но лишь на мгновение, потом места для сомнений не оставалось. Отец также заставлял его босым стоять в ведре, полном живых черепах, царапавших длинными когтями и кусавших острым клювом его голые пальцы. Он плакал так сильно, что их панцири становились скользкими от соплей.

Хуан Цзюй остановился у одного из бараков.

— Заходи.

Сань пытается расслабить спину по всей длине позвоночника, когда переступает через порог. Пытается сохранить спокойствие, которого не мог добиться в детстве, стоя перед Чэнем с цинковым ведром на голове. Однако пока на него не нападают. В комнате темно, и ему приходится постоять не двигаясь, чтобы глаза постепенно привыкли к мраку. Он слышит затрудненное, хриплое дыхание и наконец замечает человека, лежащего у стены. За спиной Саня раздается голос Хуана Цзюя.

— Их было четверо или пятеро. Двое — молодые парни. Они знали, что он должен прийти. Ждали его сразу за оградой.

Факир наклоняется, зажигает керосиновую лампу, поддерживает шею лежащего и дает напиться из фляги. Тут Сань понимает, что это Лянь, молодой китаец из Шанхая. Первый, с кем он разговорился на борту «Маньчжурии». Сань узнает его по кашлю. Лицо Ляня распухло до неузнаваемости.

— Лянь, — шепчет Сань, делает шаг вперед и садится на корточки у его ложа. Тень Саня частично закрывает лицо Ляня. Друг дышит медленно и хрипло.

— Ты тоже встречался с девушкой? — спрашивает Сань.

Когда Лянь слабо кивает, Сань видит отблеск света только в одном глазу, второй, вероятно, совсем заплыл.

Лянь наконец открывает рот, слова получаются нечеткими, словно на пути они преодолевают бесчисленные препятствия.

— Я не мог больше оставаться тут.

Лянь сглатывает, а потом произносит еще более неразборчиво:

— Я просто хотел немного погулять и побыть самим собой.

— Ты все правильно сделал, — говорит Сань и поднимается на подкашивающихся ногах.

Пошатываясь, он проходит между доктором и факиром, которые не пытаются его остановить. Саню дают уйти, и он шагает дальше, пока перед его глазами не начинает танцевать решетка, и он чувствует, как изнутри поднимается тепло.

38

Ингеборг не знает, когда поняла, что он не придет, но утром слабое клаустрофобическое чувство неуверенности сменяется острым, совершенно отчетливым страхом. Она оглядывается по сторонам в щелястом кособоком сарае с земляным полом, вдоль трухлявых деревянных стен которого растут сорняки, а под крышей висит толстый серебристый балдахин паучьих тенет. Сарай стоит под купой деревьев у озера Лерсе. Судя по валяющимся в углу пустым бутылкам из-под шнапса, последим его обитателем был какой-то пьянчужка. Похоже на тот сарай, где она в детстве прятала бездомную собаку. Теперь ей девятнадцать и она прячется тут для тайных свиданий с китайцем, выставленным напоказ в Тиволи. Три дня прошли словно в безумном горячечном бреду. И вот она пробудилась, замерзшая, выздоровевшая и испуганная, и может думать только об одном: поскорее вернуться домой, в свою комнатушку под крышей.

Над лугом разливается серовато-жемчужный свет. Ингеборг почти бежит по бесцветному морю травы, будто кто-то гонится за ней по пятам. Кучка ив, и вот она уже на пустырях Феллед. На юге показываются дома на Блайдамсвай, внезапно кажущиеся далекими, как размытые очертания гор на горизонте. Пара пасущихся лошадей вытягивают шеи и провожают взглядами запыхавшуюся девушку. Она ступает в яму с водой, но шагает дальше, чувствуя, как вода хлюпает между пальцами ног. Идет так быстро, как только может, с перевязанной рукой, подняв для равновесия здоровую руку. Спешит, будто ее каморка — это поезд который вот-вот навсегда отойдет от перрона.

Ингеборг цепляется за ветку ежевичного куста, освобождает платье из колючек и идет по неровной дорожке вдоль оранжереи, расположенной ближе к городу. Обходит мельницу и пересекает трамвайные пути у Тагенсвай, откуда уже видно черный, медленно расползающийся по небу дым из труб завода «Титан». Теперь она не одна, улицы постепенно заполняются людьми. Доходит до кладбища Ассенс и спешит дальше по улицам и безымянным переулкам, опустив голову, видя только брусчатку, водосточные канавы и утоптанную землю под ногами. Она слышит стук лошадиных копыт, замечает тени повозок, чувствует запах теплого еще молока из бидонов в кузове. Проходит мимо идущих на работу людей, избегая смотреть им в глаза. Так она добирается до самой Ранцаусгаде и только тут поднимает взгляд. Окна четвертого этажа кажутся тусклыми и сине-зелеными.

Колотящееся сердце толкает ее с одной лестничной площадки на другую, со ступени на ступень, пока она наконец не оказывается перед облупленной дверью квартиры Даниэль-сенов. Берется за ручку двери с внезапной уверенностью, что все ушли на работу и она сможет прокрасться наверх к себе, чтобы спрятаться там под одеялом, как ребенок. Но они сидят за столом, все вместе, будто только и поджидают ее. Отец, мать, сестры и братья — все, кроме Луизы. Сидят и собирают большие и маленькие коробки — подработка на дому для фабрики Альфреда Бенсона. Коробки составлены друг на друга почти до потолка. Петер — единственный, кто стоит на ногах, словно он с таким нетерпением ждал момента ее появления, что не мог усидеть на месте. «Какой сегодня день? — думает Ингеборг и смотрит в окно, пока все остальные молчат. — Воскресенье?»

— Он не пришел, и ты вернулась домой, — говорит Теодор.

Ингеборг чувствует, как подкашиваются ноги, как слабость распространяется на верхнюю часть тела, заставляя подбородок дрожать, и она опускает голову.

— Простите меня.

— Посмотри, на кого ты похожа, — голос Бетти Софии громкий и пронзительный, лицо искажено гримасой отвращения. — Ты похожа на ту, кто ты и есть на самом деле. Шлюха.

Мать бесстрастно смотрит на нее и спокойно говорит:

— Не приближайся, но и не смей уходить, Ингеборг. У тебя что-то не в порядке с головой. Тебе нужна помощь.

В поле зрения Ингеборг попадает пара спутанных прядей на груди, и она понимает, что на голове у нее неряшливая копна. Ее взгляд скользит вниз,