Последний полет - Андре Маиссё Страница 47

власти. Сегодня тот же состав, который издаёт законы, решает и применяет их. Законодательная и исполнительная власти, которые Монтескье видел отделёнными друг от друга, сосредоточены в руках одной и той же касты. Парламентская власть сумела слиться с исполнительной, чтобы воссоздать абсолютную власть, принадлежащую касте, которая верит в то, что её воля совпадает с выражением суверенитета, рычаги которого находятся в её руках. Такая практика утверждает право меньшинства, этой олигархии избранников, которая с апломбом выступает от имени Нации, управлять большинством. Суверенитет народа — всего лишь разрушительная фикция индивидуальных свобод. Народ, состоящий из свободных граждан, которые якобы равны, стал народом управляемым и социально зависимым, идущим к кормушке под надзором безответственных и неприкасаемых чиновников, собранных в единое целое властью, которой они служат с большим рвением.

«Всеобщая воля всегда права, но суждение, которое её ведёт, не всегда просвещённое»[49].

Если у народа нет права издавать законы, ему принадлежит право отказаться от их исполнения, объясняет Ж.‑Ж. Руссо, путем референдума, чья исправляющая роль сдерживает излишние претензии абсолютной власти и исправляет её ошибки. Необходимо также, чтобы агенты исполнительной власти не могли получить доступ к избирательным постам, дающим им власть над законодательной властью. Выбор, сделанный индивидуумом в пользу служения обществу, не должен позволить ему повлиять лично на его эволюцию, предлагая соотечественникам голосовать за избрание его на выборную должность.

Каково же должно быть место действующих лиц, свидетелей во Франции, которую надо перестроить, в то время, когда фракционные интересы сосредотачивались на отвоевании абсолютной власти, на её удержании, в частности, путём отбора, формирования, продвижения своих наследников в стенах специального педагогического учреждения, выпускники которого пользуются колоссальным преимуществом в выборе своего будущего, в зависимости от времени или их настроения, от положения своих родителей в законодательной или исполнительной власти, порождая новую аристократию этой наследственной демократии, этой будущей избирательной монархии, которая, прикрываясь разными мнениями и спекулируя на эмоциях, осуществляла бы продвижение частных интересов. «Это вечный опыт, говорящий, что любой человек, располагающий властью, обречён злоупотребить ею»[50].

Что мог делать он, Антуан, в этой системе, в которой схватки проходили на уровне избирательных бюллетеней, а не идей, где высшие принципы общественной жизни неизбежно стали бы объектом политических сделок, где абсолютная власть наверняка отодвинула бы умы и характеры, чтобы заменить их хлопаньем пюпитров и воплями, где парламент не был бы более академией граждан, но сценой, на которой изгалялись бы шуты.

Для него Свобода олицетворяла способность осуществлять полностью свою суверенную волю, непосредственно и тотчас, по отношению к самому себе, чтобы выразить свою личность и позволить ей развиваться, вручив ей право решения и ответственность за свою судьбу. Быть свободным значило отвечать за свои поступки по отношению к своему ближнему, обладающему теми же правами, и к Богу. Это не означало, казалось ему, обладание иллюзорной возможностью участвовать в осуществлении Суверенитета Целого, которое распространяло бы свою власть на его составляющие. Свобода происходила из индивидуального суверенитета, а вовсе не из осуществления индивидуумами некоего коллективного Суверенитета.

Очень далёкая от решения этих вопросов, имеющих фундаментальное значение для будущего страны, нуждавшейся в перестройке, эта толпа занималась пошлыми махинациями ради министерских постов, происходила ли эта суета в Алжире или в Нью-Йорке, вспыхивали отвратительные разборки между паразитирующими грибами, продолжающими своё пагубное дело на дереве, о котором никто не мог бы сказать, сможет ли оно когда-нибудь пережить весеннее цветение. Эти молодые люди, уклоняющиеся от призыва, или уже старые тыловые крысы, бойцы тринадцатого часа, о которых напомнит Освобождение, решили подчинить себе кланы, которые не разделяли их взгляды.

Будучи вынужденным находиться среди этих вечно пьяных особ, крутящихся вокруг некоей экзотической птицы, которых он собрал вокруг себя на свою голову и которых интересовали, главным образом, его авторские права, Антуан посчитал своим долгом рассказывать о сражающихся французах, познавших страдания разгрома и отстоявших честь страны своим скромным мужеством. Его статьи, книги, само его призвание были созданы всем его израненным существом, его кровью, которая во время его полётов могла погасить его разум и погрузить его в состояние фатальной бесчувственности, когда страх держал его в своих тисках.

«Франция прежде всего!» — провозглашал он перед тоталитарными мандаринами с их сюрреалистическими экстравагантностями, напоминавшими Вольтера, который, находясь в своём уютном замке Ферней, требовал от Екатерины «послать 50000 человек в Польшу, чтобы восстановить терпимость и свободу совести»[51].

Будучи свидетелем бесконечных махинаций в борьбе за власть и её выгоды, народ Франции разуверился во всём. Можно ли было упрекать его в том, что он колебался прежде, чем вступить в борьбу, сражаться, отдавать свою жизнь, чтобы восстановить на их постах этих негодяев, которые втянули его в беду, а теперь, уютно устроившись в креслах лондонских клубов, нью-йоркских баров или лениво коротая время в плетенных креслах на солнечных террасах Алжира, уговаривали его возобновить борьбу за Свободу? А когда эти мерзавцы оставались на земле Франции, скольких евреев они выдали, обрекая на ужасы депортации, чтобы понравиться их новым хозяевам?

За кем идти?

Почему нужно было выбирать между бывшим полковником 33 пехотного полка и одним из его наиболее блестящих офицеров, для которых Франция была единственной любовью? Почему нужно было выбирать между двумя людьми, либо между двумя политиками? Неужели не было никакой надежды на то, что эти два человека, пусть и в разных мундирах, могут помириться? Если, в конце концов, они преследовали одни и те же цели, одну и ту же политику, хотя один был вынужден скрываться, а другой возмущался им, разве не стоял перед ними вопрос, который мучил всех? «Ошибаются, я вовсе не амбициозен... меня трогают несчастья народов. Я хочу, чтобы они были счастливы, и французы будут счастливы, если мне удастся прожить ещё десять лет»[52], утверждал Наполеон, иллюстрируя вечное плутовство начальства, пытающегося внушить, что является простым орудием на службе общества, в то время, как оно стремится лишь использовать эти цели, чтобы продлить свои привилегии и злоупотребления. Ошибка не есть антоним истины. Связывая свои надежды на спасение с одним человеком, который уже в силу своего немалого возраста шёл на подписание ужасных законов, пожимал руку некоего ефрейтора, мать которого надо было бы отравить, чтобы он не появился на свет, большинство французов совершали ошибку. Но были ли они виновны в этой ошибке? А может быть их следовало расстрелять всех за то, что они не взбунтовались сразу против оккупанта? Впрочем, СССР, США, партия трудящихся ждали два года прежде, чем начать войну с