Другая ветвь - Еспер Вун-Сун Страница 46

Ингеборг страшно. В мыслях она представляет Саня стоящим на палубе судна или лежащим вниз лицом в переулке, и все же она уверена, что он все еще в Копенгагене, что он ждет ее.

Этой ночью Ингеборг приснилось, что она рожает. Ее мучила невыносимая боль. Она звала на помощь, но рядом никого не было. Во сне она лежала на дне какой-то заросшей травой канавы. Ей пришлось рожать в одиночестве, и она рычала от боли, пока ребенок не появился на свет. Тут она поняла, что родила Саня, но не успела прижать его к себе, как показалась бурая собака, схватила ребенка и убежала. Собака держала Саня в зубах за руку, словно кость. Но тут Ингеборг родила еще одного младенца. Это снова был Сань. На этот раз она попыталась закопать его, но собака учуяла ребенка и, хотя Ингеборг швыряла в нее камнями, все равно потрусила прочь, сжимая Саня в зубах.

Над дверью булочной звонит колокольчик, и Ингеборг вздрагивает, как уже вздрагивала много раз от этого звука в течение недели. Это он! И, как всегда, она снова разочаровывается. Она обслуживает покупателя, но не успевает тот повернуться спиной, начинает думать, как бы встретиться с Санем.

После того разговора во дворе Генриетта едва к ней обращается, даже когда они стоят бок о бок и выкладывают хлеб на полки позади прилавка. Ингеборг приходится самой начать беседу.

— Вы ведь с Эдвардом не отмечали помолвку, да?

Это сработало, Генриетта смотрит на нее.

— Отметить помолвку? А это нужно?

— Мне просто кажется, что такое действительно стоит отметить. А что ты думаешь?

Ингеборг берет обе ладони Генриетты в свои — два бесформенных комка теста. «Я делаю это ради его рук», — внушает она себе.

— Но как ее отметить? — спрашивает Генриетта.

— Можно устроить романтический пикник для двух пар, — говорит Ингеборг. — Например, поехать в парк Дюрехавен. Найти место на побережье, где не будет никого, кроме нас. Нас четверых.

Сказать по правде, Ингеборг не нравится эта идея. Она просто ищет предлог, чтобы вырваться из-под наблюдения семьи. И все же она представляет воскресную поездку. Как они гуляют вместе. Все четверо. Эдварду передастся спокойствие Саня, а Сань научится рассказывать один из дурацких анекдотов Эдварда, и это будет звучать действительно смешно на неуклюжем датском.

Генриетта вырывает руки, но остается стоять на месте. Ее взгляд сверлит какую-то точку на полу перед ней.

— Эдвард говорит, что нельзя смешивать расы.

— Мы ничего не смешиваем, — говорит Ингеборг. — Мы просто поедем на пикник.

— Но Эдвард говорит, что это неправильно. И может быть опасно, потому что…

Ингеборг знает, что ее план был глупым и непродуманным с самого начала. Внезапно ее охватывает сильная ненависть к себе: ведь она всего лишь наивная, безответственная и запутавшаяся девчонка. Во рту у нее, словно слюна, собираются бессонница, тоска, беспокойство и гнев, и она направляет все это против девушки, стоящей напротив.

— Послушай хорошенько, Генриетта. Хочу, чтобы ты знала: все это я говорю тебе только потому, что ты такая милая и умная. Ты права. Это может быть опасно. Ведь Эдвард — представитель тупейшей мужской расы. Он тупой как пробка, и если прожить всю жизнь рядом с таким, как Эдвард, то над тобой неминуемо нависает опасность самой стать идиоткой. Ну а дети от него наверняка родятся полудурками.

Мгновение обе девушки стоят молча, словно пытаясь понять, что же только что было сказано. Самое смешное в том, что Генриетта не сердится. Ее губы кривятся в кислой усмешке, но взгляд спокоен и задумчив.

— Ты же знаешь, с тобой теперь все кончено, — говорит она. — Я бы могла помочь тебе. Тогда, когда мы еще были подругами.

— Мы никогда не были подругами, — говорит Ингеборг и отворачивается.

Она начинает чистить один из больших противней. Держит его под наклоном левой рукой, а правой нажимает с такой силой, что черная зола и присохшие карамельные потеки летят с поверхности, как стружка под рубанком. Это достижимая цель — очистить противень. Она берет сломанный хлебный нож, которым отскабливают пригоревшее тесто, и шурует им, пока не начинает различать собственное нечеткое отражение в стальной поверхности. Неужели она и правда ревет? Ингеборг чуть поворачивает противень, чтобы лучше себя видеть, но кажется, что вместо этого ее отражение уменьшается, удаляется или тает. Она поднимает взгляд к потолку и одновременно вонзает нож себе в руку. Делает это, потому что у нее нет другого выбора. И сразу чувствует вкус железа на нижних зубах. Кто-то что-то говорит, но это не она. Ингеборг смотрит на Генриетту, и на мгновение ее напарница — такой же расплывчатый, идущий рябью силуэт, каким она сама выглядела в поверхности противня. Она не смотрит на свою руку. Ей достаточно видеть ужас на лице Генриетты и слышать частые шлепки капель на пол у своих ног. Она думает: «Я чиста. Я чиста. Я чиста. Я чиста».

Ингеборг не знает, говорил ли мастер-пекарь Хольм с ее отцом, но Ханс, подмастерье, отводит ее к врачу. Комната ожидания в приемной для бедных на втором этаже здания на площади Культорвет полна окровавленных тряпиц и полотенец, обернутых вокруг разных частей тела. Тут строительные рабочие с поврежденными пальцами на руках и ногах. Мужчина в кожаном фартуке и с повязкой на голове, напоминающей тюрбан, по которой расползается темно-красное пятно. Пациенты бледны и неподвижны, словно восковые фигуры. Только маленький ребенок все время плачет и вертится на коленях круглощекой девушки, которая могла бы быть его старшей сестрой, но скорее всего — его мать. Рядом с кричащим ребенком стоит, прислонившись к стене, мужчина и спит. В комнате без окон воздух спертый и пропахший потом и болезнью. Ханс уже засунул в рот трубку.

— Я подожду на улице, — говорит он.

Ингеборг находит свободное место у стены и делает неглубокий вдох.

Когда приходит ее очередь, врач бросает на нее один-единственный взгляд — в тот момент, когда она входит в кабинет; и даже тогда кажется, будто он ищет глазами что-то за ее плечом.

— Я порезалась хлебным ножом, — говорит Ингеборг.

Врач никак не реагирует. Он уже склонился над длинным порезом, идущим от середины предплечья почти до самого запястья.

Ингеборг представляет его рабочий день одной долгой дрожащей от жара дорогой, выложенной кровью, гноем и сломанными костями. Врач тяжело вздыхает, словно прочитав ее мысли. Ингеборг закрывает глаза, пока он зашивает рану.

— Можно