Дикие сыщики - Роберто Боланьо Страница 45

Mon cœur couvert de caporal!

Ithyphalliques et pioupiesques

Leurs quolibets Гоп depravé!

Au gouvemail on voit des fresques

Ithyphalliques et pioupiesques.

Ô flots abracadabrantesques,

Prenez mon cceur, qu'il soil lavé!

Ithyphalliques et pioupiesques

Leur quolibets Гоп depravé.

Ouand its auront tari leur chiques,

Comment agir, ô cœur void?

Ce seront des hoquets bachiques

Quand ils auront tari leur chiques:

J’aurai des sursauts stomachiques,

Moi, si mon cœur est ravalé:

Ouand ils auront tari leur chiques

Comment agir, ô cœur volé?[21]

Это Рембо. Вот так сюрприз. Относительный, впрочем, сюрприз. Настоящий сюрприз — это что он рассказал его по-французски. Ну ладно. Я немного смутился, что не угадал, вообще-то я неплохо знаю Рембо, ну что ж — облажался так облажался, вот зато ещё между нами точка пересечения, может как-нибудь наш вечерок обойдётся без крови. Вслед за этим он рассказал случай из жизни Рембо во время войны — я не знаю, которой войны, войны мало меня интересуют, но там что-то было, какая-то связь между Рембо, этим стихотворением и войной, какая-то грязь, я уверен, хотя мои уши, а также глаза больше следили за тысячей разных, не менее грязных, историй, разворачивающихся тут же, прямо у нас под носом (клянусь, если Хулита Мооре ещё раз затащит меня в заведение, подобное «Приапу», я её просто убью). Отрывочно перед глазами мелькали толпы угрюмых мерзавцев в паре с приезжей девчонкой-уборщицей, потерявшей надежду на лучшее, с уличной девкой, тоже расставшейся с мало-мальской надеждой, и этот вихрь контрастов бил по мозгам не хуже, чем алкоголь, хотя, казалось бы, дальше и ехать некуда. Потом кто-то подрался. Самой драки я не увидел, только услышал ругань и вопли, а потом двое бандюг протащили мимо нас какого-то парня с залитым кровью лицом. Помню, я сказал Альберто, что надо идти, пока не началось, но Альберто с таким вниманием слушал Улисеса Лиму, что не отреагировал. Помню, долго сидел и смотрел, как Хулита отплясывает с одним из Лиминых приятелей, как потом я сам пошёл танцевать болеро с Дивношкурым, будто во сне, но, странное дело, первый раз за весь вечер мне стало вдруг хорошо. Да, первый раз за весь вечер. Стряхнув с себя сон, я наклонился к партнёру (по танцам и только по танцам!) и прошептал ему на ухо, ну мы даём, мы сейчас распугаем тут им весь танцпол. Что было дальше, я так и не понял. Кто-то сказал мне какую-то гадость. Мне хотелось, не знаю, заползти под стол, вырубиться и уснуть, или спрятаться на груди Дивношкурого и тоже уснуть, но вот прозвучала какая-то гадость в мой адрес, и Дивношкурый стал разворачиваться, чтобы взглянуть, кто сказал (я не помню, что точно: педрила, голубь, — я так и не выучил эти слова, хотя, в общем, пора бы), но не мог от меня оторваться — я был пьяный, как ватная кукла, я просто рухнул бы на пол, — поэтому он только выкрикнул что-то в ответ из глубины танцплощадки. Я так хотел абстрагироваться ото всего, что закрыл глаза, плечо Дивношкурого пахло потом — резкий и странный запах, но даже не неприятный, а только сильный, как после взрыва на химическом производстве, — и тут я услышал, что он вступил в перебранку даже не с одним, а с несколькими сразу, точно больше двоих, и голоса становятся всё более злые. Тогда я открыл глаза и увидел, о господи, не их, а себя их глазами: одна рука на плече Дивношкурого, другая на поясе, щекой я улёгся ему на плечо, — и я ощутил на себе их кривые ухмылки и понял, что нас сейчас просто замочат, и, от ужаса протрезвев, хотел провалиться сквозь землю, вот так бы раскрылась и проглотила. Одним словом, лучше б я сдох, чем такое позорище. Я раскраснелся, хотелось сблевать, я, наконец, отлепился от Дивношкурого, но один я еле стоял, я уже догадался, что стал жертвой жестокого розыгрыша и, одновременно, опасной подставы. Единственным утешением могло служить только то, что подставивший сам оказался в такой же опасности. Это было как будто, почуяв предательство в битве (какие там войны Улисеса Лимы! что он понимает в сражениях!), я только одной справедливости ждал и молил от божеств, заправляющих полями боя, лишь одного мановения чуда — чтоб нас обоих смело, как волной, чтоб мы просто исчезли, пропали, чем так вот стоять на позор и на пытку. Но тут, ледяными глазами (откуда б такая метафора, там было жарко, в «Приапе», но как мне ещё объяснить, что я чуть не плакал, и это вот «чуть» так держало меня, что, конечно, из глаз ничего не текло, но при этом на них встала корочка льда, я смотрел сквозь неё, и предметы двоились), но тут я увидел: искомое чудо уже приближается в обличьи Хулиты Мооре в обнимку с тем самым то ли Куатемоком, то ли Монтесумой, то ли Нетцанхуаль-койотлем, который немедленно присоединился к Дивношкурому против зачинщиков всей этой свары, пока Хулита не сгребла меня в охапку, приговаривая, что эти уроды к тебе привязались, и не вытащила меня сначала с танцпола, а потом и вовсе наружу из этой дыры. Там я с её помощью как-то доковылял до машины, но на середине пути зарыдал и, когда Хулита загрузила меня на заднее сиденье, принялся её уговаривать, в голос упрашивал вызвать Альберто, уехать втроём и оставить здесь всех остальных, им здесь самое место, с людьми их пошиба, Хулита, мамой тебя умоляю, поехали, только она вдруг упёрлась, что я кайфолом, как я всё умею испортить, тогда, помню, я зарыдал ещё громче и взвыл: да пойми, что меня отымели хуже, чем Монси! Хулита пожала плечами, а что же такого устроили Монси, да у меня ещё как-то язык подвернулся — Мончи? Монци? — она и не поняла сперва, о ком идёт речь, и я крикнул в ответ: Монсивайса, Хулита, писателя! Тут она не то чтобы удивилась (я ещё тогда подумал — железная женщина), но не успела ничего ответить, меня вырвало (прямо в машине Альберто!), потом я залился слезами (или сначала залился, а потом вырвало), Хулия стала смеяться, а тут подоспели и все остальные. Заметив их тени под фонарём, выходящие из «Приапа», я подумал, кошмар, что я устроил,