Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт Страница 44

Серая дорога. Телеграфные столбы похожи на виселицы или дыбы. Небо располосовано жирными чёрными проводами. По одну сторону свекольные поля, за ними, как солдаты, сомкнувшие строй, темнеют одинаковые двухэтажные домики. Та унылая прусскость, которой от них разит за километры, тихо выкручивает душу. По другую сторону от дороги тянется щербатая кирпичная стена. Возле неё растёт дерево, облепленное клубами омелы. Под ним, как зверь в клетке, беспокойно расхаживает Людвиг. Наконец он поднимает голову, и его губы беззвучно произносят: «Вилли!» Прыжок со стены, быстрые объятия, обжигающие слёзы. Пара секунд — и колёса велосипеда уже крутятся, как бешеные. Прочь отсюда! Скорей!

Два друга, два «кровных брата», снова начнут кропотливо отстраивать свою маленькую простую жизнь. Будут радоваться ей и почти всё время бояться, что её опять разрушат. Но главное, чтобы этот страх не разрушил их самих. Пока у ребят ещё есть запас сил. И они умудрились остаться чистыми после всего того, что на них выплеснули воспитатели, не знающие жалости: Государство, Церковь и Берлин. «Двое из тысячи» — так тоже мог бы называться этот фильм.

Вероятно, на самом деле он был не совсем таким, каким Эрни его запомнила. Если картина ей очень нравилась, она несколько дней и ночей прокручивала её у себя в голове. А потом снова приходила в кино на тот же фильм и видела в нём что-то, чего в прошлый раз как будто бы не было. И наоборот: не видела чего-то, что как будто бы было.

У кинотеатра по-прежнему толпятся молодые люди в коричневой униформе.

— Не верьте ни единому слову этой антинемецкой пропаганды! Вас бессовестно обманывают! — повторяют они, как попугаи.

Хотя нет, не как попугаи. Никакую птицу природа не снабдила оперением такого неприятного цвета.

Услышав тот же призыв в третий или в пятый раз, Фриц неожиданно останавливается и поворачивает голову.

— Ты правда так думаешь, Вольфи? — спокойно спрашивает он у какого-то невысокого юноши.

По лицу парня что-то промелькнуло, но что именно — Эрни понять не успела. Черты у него мелкие и вроде бы вполне заурядные, но на них лежит печать какой-то неуловимой болезненности, благодаря которой лицо сразу и надолго врезается в память. Ничего не ответив, молодой человек отводит глаза, как упрямый ребёнок, который пойман на чём-то недозволенном, но не хочет просить прощения.

— Что это было, Фриц? — желает знать Ютта, когда компания усаживается за столик «Ашингера» на углу Фридрихштрассе и Унтер ден Линден. — Этот маленький нацистский поганец, часом, не один из тех «кровных братьев», которых ты ловил на заре карьеры?

Фриц по понятным причинам слегка не в духе.

— Ты настолько проницательна, что и без меня всё знаешь, — усмехается он. — Только никакой особой карьеры я пока не сделал, а если когда-нибудь и сделаю, то точно не за счёт «ловли» беглых подростков.

Ютта, в которой пытливый ум хорошей журналистки взял верх над милосердием, продолжает наседать:

— Но тебе ведь приходилось их задерживать?

— Да. Причём в первые годы довольно часто. Тут ты права, конечно. Извини, что вспылил.

— Извиняться должна я. Бестактность — это у меня профессиональное. И всё-таки расскажи, пожалуйста, хотя бы немного. Твой опыт как-то перекликается с тем, что есть в фильме?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну взять хотя бы тех двоих полицейских, которые пришли за Людвигом и Вилли… Ты же был на их месте?

— Да.

— Скажи, а у них была возможность не арестовывать ребят?

— Ты пытаешься выведать у меня, совершал ли я должностные преступления? Такие — да, случалось. Это проще, когда ты без напарника или с кем-то, в ком абсолютно уверен. Ну или если мальчишка от тебя улепётывает, то всегда можно просто не догнать его.

— А если им некуда улепётывать, как они себя ведут? Людвиг и Вилли, уже довольно взрослые парни, хватали тех мужчин за руки, заглядывали им в глаза. Это правдоподобно?

— Вполне. Многие плачут. Некоторые встают на колени.

— На тебя это действует?

— Да, если передо мной просто мальчишка без документов, а не опасный хулиган или закоренелый вор. Хотя избыточная театральность, скорее, раздражает.

— Тот парень возле кинотеатра — как он держался?

— С такими тяжелее всего. Он был угнетающе покорный. Без разговоров подал мне свою грязную обветренную лапку, и она дрожала у меня в руке, как будто я вёл его на эшафот.

— Ты передал его в участок? Поэтому он сегодня посмотрел на тебя так зло?

— Я отвёл его в ближайшую закусочную, чтобы он там умылся и поел. Потом дал ему немножко денег и носовой платок.

— То есть ты его отпустил?

— Да.

— Вот ведь маленькая неблагодарная тварь! — взрывается Ха-Йо. — Ну а вообще ничего странного. Люди этого сорта не понимают доброты. Она для них — проявление слабости. Уважать они умеют только тех, кто их бьёт.

Эрни, до сих пор молчавшая, наконец-то подключается к разговору:

— А ты уверен, Фриц, что тот парень посмотрел на тебя именно зло, а не… ну я не знаю… как человек, которому наступили на мозоль? Мне кажется, ты просто потревожил его — нарушил, так сказать, целостность его картины мира. Если бы не ты, она была бы предельно ясной: ничто, кроме грубой силы, не имеет значения. Твой поступок — одно из немногих светлых пятен в жизни этого человека. Без тебя ему было бы гораздо комфортнее быть тем, кем он стал.

— Нет, он действительно посмотрел на меня с вызовом. И знаете что? Он прав. По большому счёту я не помог ему. Те три марки, которые я ему дал, — это ещё пара тарелок горячего супа, один раз помыться в душевой при общественном туалете и разок поспать в самой захудалой гостинице, ну или пару раз в ночлежке. Вот и всё. А дальше опять всё по-старому. Я просто дал ему отсрочку. Ложную надежду. Иногда это даже хуже, чем пинок под зад.

Ха-Йо всплеснул руками:

— Ну начинается! Интеллигентское самобичевание! Тебя послушать, так это ты виноват в том, что сопляк сначала болтался по улицам и подрезал кошельки, а потом стал нацистом!

— В какой-то степени да, виноват. Я часть системы, которая ломает таких детей, вместо того чтобы поддерживать их.

— Система состоит из людей. Если бы все в ней были как ты, жизнь в этой стране была бы прекрасна, — уверенно говорит Эрни.

Благодарно посмотрев на неё, Фриц продолжает — спокойнее и мягче: