Голодный прилив - Амитав Гош Страница 43

Пия представляла животных, сонно кружащих в заводи, прислушивающихся к эху, разносящемуся по воде, создающих в сознании трехмерные картины — образы, которые лишь они могли расшифровать. Мысль, что так можно воспринимать окружающий мир, всегда ее завораживала, что «видеть» означает также и «говорить» с другими представителями твоего вида, что просто существовать уже значит общаться.

И напротив, какая безмерная дистанция разделяет ее и Фокира. О чем он думает, глядя на залитую лунным светом реку? О лесе, о крабах? Что бы это ни было, она никогда не узнает — и не только потому что у них нет общего языка, но потому что так заведено у человеческих существ, которые, как вид, наделены инструментами, позволяющими отгораживаться друг от друга. Они двое, Фокир и она, запросто могли быть валунами или деревьями, настолько мало они знали друг друга, и не лучше ли в таком случае, честнее, что они не могут разговаривать? Ибо если сравнить это с тем, как эхолокаторы дельфинов отражают мир, речь — всего лишь набор уловок, которые обманом заставляют вас поверить, будто можно увидеть мир глазами другого существа.

Итак, мы добрались до Кумирмари. В тот день я впервые услышал о событиях, разворачивающихся на Мориджапи. Острова расположены рядом, и в той школе, что я посещал, было много учителей, которые стали свидетелями исхода, они видели десятки тысяч поселенцев, перебиравшихся на остров в лодках, шлюпках и бхатботи. Многие из местных тоже присоединились к движению, привлеченные перспективой получения бесплатной земли. Но хотя они и восхищались отвагой беженцев, были те, кто предсказывал неприятности, дескать, остров принадлежит Лесному департаменту и правительство не позволит самовольным захватчикам остаться там.

Больше я об этом не думал, меня это не касалось.

В полдень состоялся обед, а вскоре мы с Хореном отплыли обратно на Лусибари. Мы уже были на реке, направляясь домой, когда внезапно поднялся ветер. Через несколько мгновений он настиг нас — обрушился с тем особым своенравным злорадством, которое заставляет людей думать о таких штормах как о чем-то ином, нежели природное явление. Только что река была спокойна, но вот уже огромные волны подхватили и принялись сотрясать лодку. Если раньше Хорену приходилось попотеть, чтобы сдвинуть лодку, то теперь нас несло вперед помимо нашей воли.

— На этот раз нам конец? — спросил я.

— Нет, Саар, — отозвался он. — Я видал и похуже.

— Когда?

— В семидесятом, Саар, во время циклона на Агунмукха[73]. Если бы вы его видели, нынешнее вообще не приняли бы за шторм. Но это долгая история, сейчас некогда рассказывать. Сейчас нам важнее двигать к берегу. — Он указал направо: — Мориджапи, Саар. Мы можем найти там укрытие, подождать, пока шторм не утихнет.

На это ответить было нечего. С попутным ветром нас стремительно отнесло к берегу. Я помог Хорену вытащить лодку на песок, и, закрепив ее, он сказал:

— Саар, нам нужно спрятаться под крышей.

— Но куда идти, Хорен?

— Туда, Саар. Я знаю жилище.

Не задавая лишних вопросов, я последовал за ним, бегом под проливным дождем. Вода заливала мои очки, и я старался не терять из виду спину Хорена.

Вскоре мы оказались у дверей маленькой хижины — обычной, из бамбука, крытой пальмовыми листьями. На пороге Хорен крикнул:

— Эйдже́ — кейа́чи́ш?[74] Есть кто там?

Дверь распахнулась, и я вошел внутрь. Я стоял, моргая, вытирая дождевые капли с очков, когда вдруг услышал:

— Саар? Это вы?

Глянув вниз, я увидел молодую женщину, опустившуюся на колени передо мной, чтобы коснуться моих стоп. То, что я не узнавал ее, не стало большой неожиданностью, равно как и то, что она меня знает. Если долго живешь на одном месте, работая школьным учителем, такая история случается почти при каждой встрече с людьми. Твои ученики взрослеют, но твоя память не растет вместе с ними. Их новые лица не похожи на прежние.

— Саар, — сказала она, — я Кушум.

Из всех, кого я мог бы встретить в этих местах, она, определенно, была последней.

— Невозможно…

Очки мои высохли, и я заметил, что за ее спиной прячется ребенок.

— А это кто?

— Это мой сын, Фокир.

Я потянулся погладить его по голове, но мальчик юркнул в сторону.

— Он очень стеснительный, — рассмеялась Кушум.

Я обратил внимание, что Хорен не зашел в хижину, и понял, что это, наверное, знак уважения ко мне. Я был растроган и одновременно раздосадован. В конце концов, насколько убежденным сторонником равноправия надо быть, чтобы не ценить уважение со стороны другого человека? И все же странно, что он не знал о моей неприязни к подобострастию.

Я высунул голову за дверь и увидел, что он терпеливо ждет снаружи под ливнем.

— Что с тобой, Хорен? — возмутился я. — Заходи. Не время для церемоний.

Итак, Хорен вошел, и наступила тишина, которая часто опускается, когда люди встречаются после долгого перерыва.

— Ты? — выдавила наконец Кушум, и Хорен что-то невнятно пробормотал в ответ. Потом Кушум подтолкнула мальчика вперед: — Это Фокир, мой сын.

Хорен ласково взъерошил волосы мальчику:

— Беш![75] Хорошо.

— А как твоя семья? — спросила она. — Твои дети уже, наверное, совсем взрослые.

— Моему младшему пять, — ответил Хорен. — А старшему четырнадцать.

Кушум лукаво улыбнулась:

— То есть почти пора жениться?

— Нет, — с внезапным негодованием воскликнул Хорен. — Я не поступлю с ним так, как поступили со мной.

Я так подробно пересказываю только в качестве примера того, как даже в чрезвычайных обстоятельствах люди зачастую говорят о всяких пустяках.

— Да посмотрите на себя, — не выдержал я. — Это ведь Кушум, которая пропала на столько лет, — а мы говорим про Хорена и его детей.

На полу лежала циновка, и я уселся на нее. Спросил, куда она исчезла и как оказалась на Мориджапи.

— Что мне сказать вам, Саар? — вздохнула она. — Слишком долго рассказывать.

Снаружи завывал ветер, и дождь по-прежнему лил как из ведра.

— Все равно сейчас больше делать нечего, — сказал я. — Так что я готов выслушать.

Она рассмеялась.

— Ну хорошо, Саар. Как я могу вам отказать? Расскажу, как все вышло.

Помню, как изменился ее голос, когда она рассказывала свою историю, он приобрел новый ритм и особые модуляции. Или это всего лишь шутки памяти? Неважно. Ее слова хлынули на меня потоком. Моему перу придется поспешить, чтобы не отставать, она — муза, а я всего лишь писец.

— Куда пропала моя