В родном доме - Гарай Рахим Страница 43

Но она не была ещё мёртвой. Она ещё дышала и полузакрытыми глазами видела окружающий мир, потому что ей вливали глюкозу и кололи наркотики. После укола ей становилось легко, ничего не болело. Она слышала, как кричит петух у соседей. Как возле ворот Чтуп-дедей бранит мальчишек. И Фекиля-апа иногда даже улыбалась.

Она могла разговаривать, но о чём и с кем говорить? С людьми, которые рядом, обо всём уже было переговорено. Одно её беспокоило: она умрёт, и за шестьдесят лет не шагнув, а ведь старшие сёстры дожили до семидесяти, мать её умерла в восемьдесят восемь. Значит, было ей богом отпущено лет семьдесят, не меньше, но вот она умирает и никому не может отдать эти десять лет, как могла бы отдать неиспользованные деньги или одежды из сундука. Несправедливо. Но если она не может отдать, возможно, она ещё поживёт? Но зачем, зачем такие муки?..

Рак внутри её буйно торжествовал. Из желудка он полз к печени, к почкам, он поглощал всё, что попадалось на пути, и креп, весело разрастался. Знал ли он, что умрёт вместе с Фекилёй-апа? Он был жив, как жив огонь – дровами сегодняшнего дня. А завтра он был обречён. Фекиля-апа уже привыкла к нему, она даже хотела подумать о нём насмешливо, как о последнем ребёнке в себе, но уж слишком он был злой и жгучий, с ногтями на руках и ногах. «Скорее бы… – думала Фекиля-апа. – Я устала». Но дни шли за днями, а она не умирала.

Иногда мысли путались, окна и лица менялись местами, откуда-то из глубины в голову входил сладкий дурман, Фекиля-апа плакала, но снова темнел и обретал привычные очертания мир вокруг неё, и было слышно, как тикают на стене часы.

И снова тело её будто резали старой пилой, она задыхалась, стонала, говорила себе: «Всё… На этот раз всё…», но ей делали укол, и она смущённо радовалась возможности ещё раз посмотреть на родные стены, на рыжий мох между брёвнами.

Если она не может отдать своим четверым детям свои непрожитые десять лет – как раз бы по два с половиной года вышло… Что же она оставит им? Этот старый дом? Избу, в которой они выросли и из которой улетели? Но вся беда в том, что никому из них эта избёнка не нужна. У всех четверых есть свои дома, с газом, с водой, с баней и со всем прочим. Дворы, улицы их заасфальтированы, весной-осенью грязи нет…

«Все четверо оказались порядочными людьми, дети мои. Все четверо трудятся честно на своей работе, ни одна не вышла дважды замуж, ни один не женился дважды. До сего дня по дурной дороге не ходили, не воровали, в тюрьму не попадали. Теперь уже, своих детей родив, порче не поддадутся, я могу быть спокойна и могу спокойно умереть. Только вот этот дом… Никому он из них не пригодится. Я же не могу сказать – мол, бросив свой город, казённую работу, возвращайтесь сюда, чтобы эта печь жила, как жила она сто лет. Если им там нравится, пусть там и живут, что поделаешь. А то, что этот дом умирает вместе со мной, – что ж, он на мне и держался. После меня здесь начнут жить другие люди, деньги за эти стены дети разделят на четверых… Да, да, хоть деньги пригодятся!

Значит, после меня дом станет чужим. Вот о чём моё первое сожаление. А второе – не дожила до семидесяти. Хоть бы год ещё или два – погостить у детей по полгода, внуков понянчить, хорошим привычкам научить – чтобы руки мыли, морковь ели, маму целовали. Не получилось… Не успела я у них у всех побывать – только они у меня. Всё некогда, думала – потом, когда состарюсь. А смерть не стала ждать, когда состарюсь, взяла и приехала на санях. А может, ещё лето увижу, в последний раз? Господи, разве не я год назад своими руками картошку сажала, а осенью, всего, стало быть, семь месяцев назад копала её, в мешок складывала, сама в подпол ссыпала? Ещё соседка, больная Лукерья, говорила: «Молодая ты ещё, Фёкла!..» Вот и молодая. Вот и лежу.

О чём я ещё жалею? А больше ни о чём и не жалею. Была война, варили крапиву, ели ракушки из озера… Но ведь это разорение было у всех – значит, об этом нельзя жалеть. Голодной спала, раздетой ходила, как мужик, надрывалась на колхозной работе – брёвна ворочала, мёрзлую землю ломом долбила, тогда и опущение желудка, наверное, произошло… Тогда и вены на ногах вздулись, в чулках ходила, как старуха, с тридцати лет… Но ведь многие наши так – чего же жалеть? Не о себе пеклась, не себе пекла. Вон петух соседский поёт… Из моего, наверно, бульон сварили для меня, хоть и ни капли не могу проглотить… Жаль, если ребятишки подъедут дом продавать – даже закусить нечем будет.

Ничего, лишь бы жили честно. Не будет войны – будет мир. Будет мир – будет благодать. И еда вкусная, и мыло праздничное, которое земляникой пахнет, – привозил мне как-то из Казани покойный муж… Я им под конец только лицо мыла – а руки простым, хозяйственным.

Хоть и сказала я, что жили, как все, жили мы с мужем, конечно, беднее других. Так, наверно, нам нужно было.

Он – первый комсомолец на селе, активист, со скрежетом зубовным выступал против личного богатства. В избе шаром покати. Открой окно – на стол синицы не слетятся, ни крошки. Муж увидит хищным глазом в углу гвоздь – несёт в колхоз, вдруг он там пригодится. «Мы должны жить по-новому! – говорил. – Построим коммуну – хорошо заживём!» Может быть, он лишнего увлёкся этой самой коммуной, знаний-то у него не было. В отличие от своего отца буквы едва различал, ведь сыном пастуха был. Всё детство шагал по коровьим блинам, волочил за собою кнут, обливался потом и давил пауков на шее. Кто пограмотнее – не шли в комсомол, шли вроде моего – оборвыши с восторгом в глазах.

А коммуна не получалась. Видно, одних гвоздей и старых телег было мало. Позже, перед войной, и учить моего мужа пробовали, только на какие такие курсы его пошлёшь, если он еле-еле в грамоте кумекает? А тут война. Через четыре года вернулся коммунистом. «Всё! – говорит, – немца победили, теперь настоящую жизнь построим!»