Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич Страница 40

искреннего, сердечного, скажу я, желания быть вам на что-либо пригодным. К несчастию, вы отнеслись ко мне, прося содействия именно в том, в чем самым решительным образом должен отказать вам. Я не могу ходатайствовать, поймите, у властей по делу, к которому, будь я на их месте, я отнесся бы, по всей вероятности, еще строже, чем они… Вы говорили сегодня о «прощении». Я не допускаю прощения для тех, которые прежде всего о нем и не просят и, главное, не дали бы его сами никому, если бы власть когда-либо попалась им в руки…

Он остановился на ходу и пристально взглянул на молча внимавшую ему девушку с улыбкой, сквозь которую пробивалось выражение едкой внутренней горечи:

– На ваше счастие, – сказал он, – таких беспощадных, как я, немного найдется в гуманнейшей Роосии наших дней. Если я не почитаю возможным принять на себя ходатайство за вашего брата, то вы от этого нисколько не потеряете – напротив! Выгородить его или довести по крайней мере степень его виновности до минимальнейших размеров будут стараться лица, гораздо более влиятельные тут, чем мог бы быть в этом случае я.

– Кто такие? – изумленно воскликнула Настя.

– Весь тот судебный персонал, чрез руки которого пройдет он: адвокаты, прокуроры, судьи…

– Вы думаете?..

И в мысленном представлении ее в ту же минуту выросла маленькая и решительная фигура «представителя прокурорской власти» Тарах-Таращанского, и визгливый фальцет его прозвенел еще раз в ее ухе: «Я ведь всему этому не придаю никакого серьезного значения».

– Вы думаете? – оживленно повторила она.

– Уверен, – ответил с тою же едкою улыбкой Троекуров, – ведь судьи и подсудимые того же взращения цветки будут, тем же духовным млеком вспоенные, на тех же Чернышевских и компании воспитанные… Но об этом довольно!.. Вы не гневаетесь на меня за мою откровенность? – спросил он нежданно, протягивая ей руку.

– Хотела бы, не могу! – слабо усмехнулась она, пожимая ее. – Еще собираясь к вам, я внутренно чувствовала, что вы не можете дать мне другого ответа, и поехала только, чтобы не обвинять себя потом, что не сделала в этом случае всего, что было в моей власти.

– И не раскаиваетесь теперь, что поехали? – тихо и мягко спросил он.

– Нет, Борис Васильич, – и глаза ее засияли добрым сиянием: – я не ждала, признаюсь вам, того сердечного приема, который встретила здесь… и никогда не забуду его…

– Ну и прекрасно, прекрасно!.. – не дал он ей говорить далее. Он подвинул кресло и сел к столу, прямо против нее. – А теперь поговоримте собственно о вас. О чем желает Александра Павловна, чтобы вы посоветовались со мною?

– Ее очень испугало, – молвила со слабою усмешкой Настя, – намерение мое поступить на сцену.

– А вы желаете?..

– Да!.. Вы этого тоже не одобряете? – вырвалось у нее невольно…

– Это будет зависеть… – сказал он.

– От чего?

– От того побуждения, которое подвигает вас на это намерение.

– Я сказала Александре Павловне: жить чем-нибудь надо, а у меня к этому, кажется, способность есть.

– И только?..

– Что?

– Только способность? – подчеркнул он.

Она поняла… и поняла то, что «этот человек поймет ее» в свою очередь, что «ему можно будет сказать все», все то, о чем так много передумано ею и чего до сих пор не находила она возможным поверить ни одной душе живой в среде своих… Недаром же глядел он на нее теперь «такими добрыми и умными глазами»…

– Ах, Борис Васильич, – проговорила она задушевно, – я так намучилась… я туда ушла бы вся…

– В искусство? – пояснил он.

– Да!.. Я так давно живу одною этою надеждой!.. В те долгие часы, которые я, бывало, проводила по ночам над ним… над несчастным отцом моим, – вымолвила она чрез силу, с судорожным подергиванием губ, – я знала, что… при его состоянии… ему недолго жить, что я останусь потом одна, без средств, что надо будет мне приложить к чему-нибудь руки, я все упорнее… все любовнее, – спешно примолвила она, как бы поймав на лету желанное выражение, – ухватывалась за эту мысль… Это был мой якорь спасения, Борис Васильич, – примолвила она и смолкла на миг.

Он не отрываясь глядел на нее, от времени до времени поводя сверху вниз головою, как бы приглашая ее продолжать.

– Жить мне… да и всем нам… в Юрьеве было нелегко, – начала она снова, – с сестрой мы мало сходились, у нее другие требования… другие понятия… Брат ушел. Он… с этою слабостью своей… вечно терзавший себя воспоминаниями об утерянном прежнем, недовольный собою и нами, ни с чем не мирившийся и на все досадовавший, как ребенок… И каждый день те же грошовые расчеты, мелкие лишения, старческие, малодушные жалобы его на недостаток удобств, к которым привык он с пелен… О муке я не говорю, но что горечи, что злости набиралось мне в душу, если бы вы знали!.. А я не родилась злая, Борис Васильевич, мне тяжело ненавидеть и проклинать… Смириться я тоже не могла: недостаточно христианка я для этого…

– Вы не веруете? – спросил совершенно спокойно Троекуров.

Но этот вопрос как бы смутил ее несколько.

– Я не атеистка, впрочем, – словно извиняясь, ответила она, – я признаю неведомую… высшую силу… Но Провидение, как говорится, было слишком беспощадно ко всем нам, чтобы могла я верить в его «бесконечную милость» и сносить с покорностью его удары во имя его «будущих»… гадательных наград, – добавила Настя с неудачным намерением улыбки, – если б я веровала, – сказала она по минутном размышлении, – как дается это иным… я ушла бы теперь не задумываясь в монастырь, в пустыню, «спасать себя молитвой и постом», как говорит старец Пимен у Пушкина…

Она остановилась вдруг, пораженная выражением страдания, сказавшегося в эту минуту на лице ее собеседника.

– Вы дурно себя чувствуете? – быстро спросила она.

– Ничего, – так же поспешно проговорил он, – в голове несколько подергивает… старая обычная у меня боль, нисколько не мешающая мне слушать… Продолжайте, сделайте милость!

Девушка заговорила опять; она в этой исповеди своей находила какое-то неведомое ей до тех пор душевное удовлетворение.

– Христианского смирения во мне не было, – повторила она, – но и доброму, что оставалось у меня в душе, я не хотела дать погибнуть в этом аду… Чем наполнить, на что отдать ее, душу, думала я безустанно, чтобы стоять внутри себя выше житейских терзаний… чтобы было у меня что-нибудь главное… недосягаемое… чему бы я могла предаться так, чтобы все возмущающее в жизни потеряло для меня всякое значение… Не знаю, так ли я выражалась и понятно ли для вас это чувство, Борис Васильич?..

– Совершенно, – сказал он, –