Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова Страница 4

Глава 3

2017

Марк Витальевич

– Все закончится очень скоро.

Распахнутые форточки не спасали от духоты. Профессор Марк Витальевич Якушев в очередной раз потянулся за водой.

– Союз обэриутов просуществует меньше четырех лет.

Воды в стакане осталось совсем немного, и, снова отпив, профессор почувствовал, что она неприятно теплая. Якушев пересилил себя и отпил еще – так мучительно захотелось передышки.

– Шум слов умолкнет, уступив «торжеству бессмыслицы и смерти».

Он с тоской подумал, что сегодня особенно неважно себя чувствовал, и еще о том, что плохо ему уже не первый месяц. Постоянный гнетущий страх преследовал и днем и ночью.

– Бессмыслица – главная составляющая обэриутской поэтики, – продолжил он. – Важный эстетический принцип – смотреть на мир «голыми глазами». Попробуйте взглянуть на мир «голыми глазами». Вот прямо сейчас, давайте.

«Голый мир, раздетый мир, несчастный мир, осиротевший мир, последняя вишня на белой тарелке».

Обычно в этот короткий момент Якушев любил рассматривать озадаченных студентов, которые, переглядываясь, пытались то ли оголить глаза, то ли увидеть мир обнаженным. Но сегодня смотреть не хотелось. В голове путалось.

«Ему все это показалось, оно воды великой не пило, все быстро в мире развязалось. Все быстро в мире развязалось».

Полгода назад профессору стало мерещиться: сначала боковым зрением улавливал какие-то мелькания. Потом мелькания превратились в серые тени, сперва неявные, а потом слепившиеся в ясный образ: большая черная собака с тихим холодным дыханием. Собака появлялась несколько раз в день, всегда внезапно, всегда пугая этой внезапностью до колик в животе. Она то тихо сидела в углу, то растягивалась ночью в коридоре, когда профессор хотел пройти в туалет, то долго преследовала его, когда он шел по улице – квартал за кварталом.

«Львы, рогатые олени, гуси, пауки, морские звезды… Тьфу, куда это меня?»

Первая в году лекция профессора Якушева по традиции была открытой, поэтому в аудитории собрались не только студенты. Разговор в этот день всегда шел об обэриутах, которых профессор считал главным явлением искусства двадцатых годов двадцатого века. Среди коллег, студентов и просто ценителей поэзии лекция считалась легендарной и была чем-то вроде талисмана, а попасть на нее было сродни посвящению в литературный мир. Миры – литературный и реальный – действительно на время целебно соединялись. Якушев умел проводить ловкие параллели с современностью, которые делали Хармса, Введенского, Заболоцкого, Олейникова и других поэтов близкими и понятными не только студентам филфака, но и далеким от литературного мира людям. По университету ходили байки о том, как делавшие у Якушева дома ремонт рабочие, с трудом говорившие по-русски, через месяц наизусть знали «Меркнут знаки зодиака».

«Профессор Марк Витальевич Якушев – крупнейший специалист в области русской литературы первой половины двадцатого века», – сообщалось в учебниках и справочниках. Сухой академический слог равнодушно умалчивал, что Якушев, счастливый обладатель уникальной памяти, знал наизусть две тысячи стихотворений и помнил каждого студента факультета в лицо и по имени. Что в поседевших, вечно растрепанных кудрявых волосах его часто виднелись перья: то ли из подушки, то ли из скромного оперения местных птиц: голубей, воробьев, чаек, которых Якушев любил кормить. Что в буйной бороде его тоже таилась беглая природа: терялся пожухший сухой лист, свисала тонкими светлыми нитями паутина из осеннего парка – вечно опаздывая, профессор срезал дорогу узкими тропками через скудную городскую чащу. Что шнурок на его ботинке всегда был развязан. Что профессора любили студенты.

Все лекции Якушева начинались одинаково. Дверь распахивалась, профессор быстро входил в аудиторию, оглядывал присутствующих и говорил:

– Ну, господа коллеги?

– Северянин, тысяча девятьсот одиннадцатый! – выкрикивал случайно выбранное кто-то из студентов, знавших правила игры.

И Якушев зачитывал четверостишие Северянина этого года. Одно из многих, укрывшихся в голове. Потом переходил к лекции так ловко, как это делают только прирожденные ораторы. Рассказывая, профессор оживленно размахивал правой рукой, левую всегда держал в кармане потрепанного пиджака и без остановки ходил по аудитории. Шнурок ползал-бродил по полу, верно следуя за ботинком.

Ежегодная первая лекция, как и всегда, собрала много слушателей. Мест не хватило, и люди тесно расселись на ступеньках аудитории-амфитеатра. Голос профессора разливался в звонкой тишине. Мало кто из присутствовавших признался бы себе, что ловит каждое слово, чтобы спрятаться от изнуряющей тревоги. Что бы ни происходило в мире – здесь спасительно «кувыркались светила» и всему находилось объяснение.

Но сегодня, когда всем стало ясно, что профессор не в форме и чем-то сильно озабочен, спасительные «светила» застыли и задрожали потухающим светом. В очередной раз Якушев попытался вернуться в строй и задать разговору привычный характер:

– Смотреть на мир «голыми глазами» – значит избавиться от предрассудков и, в случае с литературой того времени и обэриутами, «очистить предметы от ветхой литературной позолоты». Обэриутам этот путь удался, но почти для всех закончился трагически. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году репрессирован Николай Олейников, в тридцать восьмом арестован Николай Заболоцкий, в сорок первом – Александр Введенский и Даниил Хармс. Вернуться удалось только Заболоцкому, остальные погибли. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году Заболоцкий напишет «Прощание с друзьями». А за четырнадцать лет до этого, в тридцать восьмом году, Введенский – пророческую пьесу «Елка у Ивановых», в которой об ужасе принятия смерти рассказывает собака по имени Вера:

Я хожу вокруг гроба.

Я гляжу вокруг в оба.

Эта смерть – это проба.

Бедный молится хлебу.

Медный молится небу…

Профессор закашлялся. Он потянулся к стакану, но увидел, что вода в нем закончилась. Слева мелькнуло темное. Нет. Нет. Показалось.

Якушев помотал головой, три раза глубоко и медленно вдохнул и выдохнул.

– Отвлекусь. Интересный случай со мной произошел недавно, коллеги. Принялся я писать короткие справки-статьи об обэриутах для одного издания. Им понадобилось для чего-то. И чтобы непременно я написал. Ну ладно, понадобилось так понадобилось. Начинаю писать, и через минуту меня куда-то уносит. Смотрю, что я пишу, а там что-то такое. Несвязное, странное. Какой-то абсурд. Абсурд, но не бред. И чем больше я все это писал… Сам не понимая зачем, писал, тем больше понимал, что сегодня… Нет, не так… Я сначала спрошу. Вот я, мы, вы. Вот я, мы, вы – любители обэриутов… хотели бы мы сами оказаться в абсурде? Нет, не читать про него, а вот так – стать героем такого страшного текста. А мы уже здесь. Внутри бредового сна.

Нет, все-таки мелькает. Темнеет. Появляется и