Праведные убийцы - Инго Шульце Страница 39

— Не будь таким эгоистом, — успокаивала она. — Он ничему так не радовался, как твоему приезду. И твоей речи, я же знаю его!

Паулини, по словам Лизы, чувствовал себя всеми брошенным и преданным.

— У вас-то всё хорошо! — сказала она, увидев мое скептическое выражение лица. — По всем фронтам, а у него… Ты не понимаешь?

— Кого ты имеешь в виду?

— Да Илью и тебя!

— Тебя кто-то беспокоит?

Между нами протиснулся молодой человек. Меня он не одарил взглядом.

— Дай нам поговорить. — Лиза провела рукой по его коротким светлым волосам.

Он улыбнулся так, будто это было именно тем, чего он добивался.

— Держите себя в руках, — дотронулся он до моего плеча.

— Юлиан, он еще совсем ребенок, — успокаивала меня Лиза. — В защитника играет.

Лиза представила мне невысокого мужчину около шестидесяти, с густыми усами, темно-карими глазами и залысинами, большие очки сдвинуты на лоб. Протянув руку, он отклонился назад, словно только так мог охватить меня взглядом.

— Я рад, — он крепко и долго пожимал мне руку, — приветствовать в наших скромных стенах такого ритора, как вы. Ваш текст был бесподобным!

Лиза объявила, что стоящий передо мной Юсо Поджан Ливняк — гений и сотрудник Паулини. Она не знала человека, владеющего бóльшим количеством языков и знающего больше книг, чем Юсо. Он, конечно, возражал. Почему в таком случае он стал работником Паулини? Этот вопрос так и напрашивался, но я его не задал. Возможно, Ливняк заметил мои колебания.

— А кто всё это построил? — спросил я у него скорее ради Лизы.

— Каменщик — старший каменщик! — поправил себя Ливняк, подняв указательный палец правой руки. — Он хотел порадовать вторую жену художественной мастерской, она рисовала. Вот только окно было не с той стороны. Сейчас они в разводе, а у нас есть обзор на юг.

Его ярко выраженная жестикуляция и мимика менялись так непрерывно и неторопливо, что я невольно задумался о японском театре.

Под Лизиным натиском и из-за ее вмешательств он был вынужден рассказать о своем происхождении. Ливняк — босниец, университет окончил в Сараево, специализировался на рукописях, которые хотя и были написаны на боснийском — хорошо понимаемом языке на сегодняшний момент, — но арабским письмом. Называется «альхамиадо». Сфера его деятельности была упразднена, когда библиотека, Виечница — он несколько раз повторил название, а также дату «двадцать пятое августа 1992 года» — была обстреляна фосфорными гранатами и сгорела дотла. Ему и его жене удалось сбежать из Сараево — через Грац, Вену, Берген в Норвегии и другие перевалочные пункты они оказались в конце концов в Германии, случайность, в Дрездене, еще одна случайность.

Было ли дело в том, что я спросил у Ливняка о Сараево, или в моем смелом замечании, что человеку с его способностями было бы лучше преподавать в родном университете? Или его что-то во мне беспокоило, или он просто устал? Желание поддерживать со мной беседу, которую он начал с энтузиазмом, заметно ослабевало и вскоре совсем пропало. После того как мы с Лизиной помощью разошлись, она что-то прошептала мне на ухо о его родителях.

— Он знает, кто убил его родителей, по его вине…

Но какое мне до этого дело?

Я спросил Лизу, можно ли увести ее на прогулку — пройтись немного вниз или вверх по проселочной дороге.

— Подожди немного. Я не могу его сейчас оставить.

Из-за нее я промучился битых два часа, стараясь не приближаться ни к Ливняку, ни к Шеффелю, ни тем более к Паулини. Наконец, я остался ждать перед дверью. Даже там я не испытывал никакого желания быть втянутым в разговор.

Когда Лиза наконец появилась, она заявила, что у нее уже несколько раз спросили, есть ли между нами что-то.

— Не могу в это поверить, — сказал я.

— Что между нами что-то есть?

— Нет, что тебе задали такой вопрос.

— Но это так, — не отступала она, беря меня под руку.

У меня не было желания спрашивать у нее о Ливняке или о Паулини. У меня вообще не было желания разговаривать. Да и она, кажется, наслаждалась тем, что можно наконец помолчать.

Перед моей машиной мы обнялись на прощание — и вдруг прижались друг к другу как по договоренности. Я попытался поцеловать Лизу. Она уклонилась. Я отпустил ее, но она всё еще прижималась ко мне.

— Где ты ночуешь? — прошептала она.

Затем я поехал за ее машиной в Дрезден. Можно ли за доли секунды понять, что любишь кого-то уже давно, не догадываясь об этом? Вопрос риторический. Вам не нужно отвечать. Лиза, как мне казалось, лишь напомнила мне о любви к ней, обратила на нее внимание. В ее доме, на мансарде виллы, мы вели себя так, будто всю жизнь жаждали завладеть друг другом.

Лиза была страстной. Я и предположить не мог, что заботливая подруга превратится не просто в требовательную, но почти безрассудную в желаниях женщину. Несмотря на два брака и пару отношений, ничего подобного я прежде не испытывал.

Даже сны можно почувствовать на коже, даже сны преображают ощущения и желания. Не так ли? Я не считал Лизу сном, однако по-настоящему реальной она для меня стала лишь тогда, когда спустя считаные часы после моего возвращения в Берлин она вновь стояла передо мной, обхватив руками маленький старомодный чемодан, и, не говоря ни слова, вошла в дом.

О Лизе и себе я расскажу лишь то, что важно в отношении Паулини. Правда, данное ограничение является незначительным. Даже если я этого долго не понимал или не хотел признавать, с самого начала то был ménage à trois — любовь на троих, и с каждым днем она становилась лишь больше.

С Лизой я смотрел на самого себя и на мир иначе. Меня поражала легкость, которую давало присутствие женщины, знавшей, как ты вырос, перед которой не нужно было извиняться, что когда-то ты тоже был счастлив, которая знала, что значило отслужить в армии, знала, что такое субботник и почему поверх рубашки СНМ[18] всегда носили джемпер — и так далее и тому подобное. Но это всё слишком поверхностно. Она была свободна от естественного презрения Запада к Востоку. К этому презрению — его еще можно назвать западным чувством превосходства — я с течением времени, сам того не замечая, привык. Это было каким-то непрерывным звуковым сигналом, чем-то само собой разумеющимся. И для того, кто это переживал, не играло никакой роли, был ли он лишь звеном в цепи