В родном доме - Гарай Рахим Страница 32

их. Может, потому, что они пищали, словно брошенные котята… Может быть, может быть… Пусть все пальцем показывают на Тимера, смеются над ним, но он жалел их. Жалел, и всё! Он принёс им однажды хлеба, но хлеб они не ели – зато подскочила ворона и, каркнув, забрала кусок и улетела… Тьфу, чёрная ведьма! Дай ей волю, она клювом своим и лягушек поубивает. Тимер закрывал камнями ямки, словно кладовые, и, насупившись, думал. Неважно, почему человек жалеет кого-либо – он должен жалеть слабых. И не только жалеть, но и защищать. Цена копейка была бы Тимеру, если бы он смотрел, как гибнут лягушки, и не пытался бы хоть как-то уберечь их от беды. Что толку от твоих слёз, если ты бездействуешь. Откинул камень – положи на место. Иначе под солнцем жабы все высохнут и никогда уже не смогут подавать голос, как котята. И вообще, что-то нечаянно изменил в природе – восстанови как было. Все камни – на место. Крышки загадочных кладов природы…

«Что-то я лишнего о жабах, – сказал Тимер сам себе. – Там ведь, на горе, было много чего и другого. Корни торчали жёсткие, разветвлённые – от каких деревьев? Ни одного дерева над головой. Тоже тайна… А за горою волнами расстилалось пшеничное поле. Чего я не вспомнил о нём прежде всего? О жаворонке над полем? И чего я только о своей, восточной окраине села? А где западная, северная, южная? Можно, например, подробно представить себе лесистый холм на западной стороне…»

Но Тимер уже устал. «Хватит, – буркнул он про себя. – Нельзя так долго думать. Мне врачи советуют отдыхать и не думать ни о чём».

4

И тут к нему приехали друзья.

Больница была расположена в лесу, далеко от Казани, и поэтому друзья приехали на машине. Тимер услышал за воротами тройной гудок и приподнялся, чтоб посмотреть в окно. Дверцы «Волги» открылись, и вышли друзья Тимера – здоровые, симпатичные, с независимыми лицами. Казалось, они могут сесть в машину и поехать дальше, куда глаза глядят – хоть в Сибирь, хоть в Крым, где, говорят, хороший сухой воздух. Тимер смотрел на них сверху как бы новыми глазами.

Они сегодня приехали втроём. Рослые, солидные, в модных костюмах в мелкую клеточку (Финляндия? Япония?), с яркими кожаными портфелями. Мужчины ослепительно улыбались, хотя улыбаться ещё было некому – они стояли во дворе, вдали от медсестёр и врачей. Но они так уже привыкли победительно и легко улыбаться. «Антеи, Геркулесы, Алыпы[5]… – затосковал Тимер. – А я вот в больнице лежу. Нет, я не завидую их здоровью. Ни капельки. Я горжусь ими – это же мои друзья! А зависти нет в моей душе. Плевал я на зависть. Нет ничего более недостойного, чем завидовать здоровью другого человека. Недостойно, низко, гнусно».

Тимер встретил их в дверях, выглядывая в коридор. Друзья смеялись, может быть, готовили какие-то новости, шутки, но, увидев кудлатую чёрную голову Тимера, торчащую из дверей, неожиданно смолкли. «Почему это все, приходя в больницу, как-то сразу сникают? Даже жена».

Однако ни сам Тимер, ни его друзья не были из тех людей, которые подолгу молчат. Первым ухмыльнулся баламут Миндуп:

– Ты чего тут валяешься, пёс, баран, верблюд? – начал он по обыкновению навешивать на Тимера слова. – В городе весна, а ты тут лежишь, тухнешь… Айда, поехали в Казань, плюнь ты на больницу, ты здоровый – посмотрите на него! Без тебя там, в Союзе архитекторов, мёртвая скука. – Миндуп обнял Тимера. – Хоть бы над тобой посмеялись, над унылой твоей мордой!

– Я плюю на болезнь, Миндуп, – сказал тихо Тимер, – да получается – с кровью… – Зря он так сказал. Надо было после шутливых слов Миндупа тоже что-нибудь легкомысленное. И добавил по-русски. – А вообще-то я кровь с молоком.

Низам с укоризной посмотрел на Миндупа.

– Брось шутки, Миндуп! Ты к больному пришёл или в цирк? Нехорошо в больнице шутить и смеяться, товарищи.

«А ты всё такой же серьёзный, – подумал Тимер, пожав широкую ладонь Низама. – Низам по-прежнему заведующий отделом в Союзе архитекторов, и уходить не хочет, как молочная жаба из-под камня».

Нет, Низам был человек как человек, и одевался модно, и обедал в ресторане, не боялся, что люди скажут, и даже, говорят, любовницу имел, но что касается серьёзности, то Низам был серьёзным. Он и смеялся редко. Точнее, когда шутили другие, он вообще не смеялся, но если сам изволил шутить, пусть даже не шибко остроумно, смех, булькая, прыгал в его горле. Даже страшновато за него делалось. А громко смеяться он вовсе не умел. А если всё же приходилось расхохотаться, то он долго потом кашлял и болел, лицо становилось красным, словно обваренным кипятком. «Особой, видно, породы, – думал Тимер с удивлением про Низама. – Человек, заболевающий от смеха, не может быть простым человеком».

После того как Низам одёрнул Миндупа, в палате наступила тишина. Но это было уже слишком. Такую тишину Тимер мог и сам создать, сидя один в палате. Он хотел, чтобы друзья шумели и галдели.

– Ну, что там у нас на работе?

– О работе пусть Низам рассказывает, – ворчливо ответил Миндуп, – он её больше нас выполняет. И за себя и за всех нас всю эту дрянную казённую работу. Бумажный червь, кабинетная крыса!

На этот раз все засмеялись, заржали, как жеребцы, хотя Миндуп сказал глупость. Ну и что, что глупость?! Надо было засмеяться, вот и засмеялись. «Отличные у меня друзья, – подумал Тимер. – Психологи! Без вас мне было бы тяжко… И всё-таки, братишки, не замените вы мне маму… Нет, нет, о чём я? Не надо сейчас. О маме потом, когда они уйдут».

– На работе особых новостей нет, – серьёзно сказал Низам. – Тебя недостаёт. Правда, работа движется, каждый заказ выполняем по плану, но твоё отсутствие ощущается, товарищ.

– Особенно вдовушки казанские тоскуют, – снова ввязался в разговор повеселевший Миндуп.

А Русти всё ещё помалкивал. «Всегда такой, – подумал Тимер о нём. – Но он не из тех, кто говорит, взвешивая каждое слово. Рассуждает он, правда, редко и мало, но не из тех, кто говорит, обдумывая свои слова. Надо сказать, он никогда не говорит и глупостей. И не болтает, где попало, что попало. Но я бы не поставил его рядом с теми, кто говорит, подумавши. Однако разве мешает это нашей дружбе с ним? Наоборот, если бы он разговаривал, взвешивая каждое своё слово, я бы, может, и недолюбливал его. Нет, Русти – хороший друг. А находиться с ним в женской компании и вовсе