С четырех сторон - Шрикришна Аланахалли Страница 30

когда я учился в Нандавади, я частенько добирался сюда рейсовым автобусом, а потом шел пешком до тетушкиного дома. А сколько раз сиживал я под этим баньяном, застигнутый туманом или дождем. Здесь я съедал угощения, которыми снабжала меня, провожая в дорогу, мать, и угощения, которые давала мне на дорогу тетушка. Здесь я, задрав голову, глядел на резвящихся зверьков и щебечущих птиц.

Извилистый горный участок шоссе остался позади. Теперь дорога пошла вниз. Справа возвышались высокие скалы, слева тянулось глубокое ущелье, поросшее буйной растительностью. На поворотах опытный шофер лихо крутил руль, и нас бросало то в одну сторону, то в другую.

Солнце клонилось к закату. Косые лучи били в окна автобуса. Спуск кончился, и дорога стала ровней. Гопу и Ешванта то дремали, то, вздрогнув, просыпались и погружались в невеселые размышления.

Я тоже ушел в свои мысли. Вдруг автобус остановился. Человек, стоявший на обочине дороги, подошел к окну водительской кабины и встревоженным голосом спросил:

— Есть в автобусе брахманы?

Водитель оглянулся. Посмотрел в нашу сторону и тот, кто спрашивал.

— Здравствуй, Аба-сахиб, — воскликнул Гопу. — В деревню возвращаешься? Залезай сюда к нам. Тут есть место.

Теперь и я узнал старого знакомого. Этот Аба-сахиб, молодой человек с мальчишеской внешностью, считался в среде маратхских семейств в Нандавади юношей, подающим большие надежды. Я наклонился вперед и поздоровался.

— Как жизнь?

Лицо Аба-сахиба сохраняло прежнее испуганное выражение. При виде нас он побледнел еще больше. Подняв руки со сложенными в знак мольбы ладонями, он проговорил:

— Шанкар, Дешпанде-сахиб, ради всего святого, не езжайте дальше. Умоляю, сойдите здесь. Я пришел сюда только ради того, чтобы предостеречь.

— Но почему? Что случилось, Аба-сахиб?

— Не спрашивайте, творятся ужасные вещи. Повсюду насилие. Вон туда, в Самвади, приехали на двух грузовиках погромщики. Эти люди как бешеные: бесчинствуют, грабят, жгут дома. Как будто с цепи сорвались, так и бросаются на всех. Если в разгар этого буйства появитесь вы, может случиться и кое-что похуже. Заклинаю вас, слезьте тут.

Мотор автобуса глухо урчал. Пассажиры спрашивали один у другого, что случилось. Мы ошеломленно смотрели друг на друга, не зная, на что решиться. Шофер повернулся к нам и сердито произнес:

— Эй, что же вы не сходите? Разве вы не слышали, что он говорит? Не хватает, чтобы из-за вас эти люди сожгли мой автобус. Вылезайте! — После этого мы поспешно выбрались по очереди из автобуса через открывшуюся переднюю дверь. Мотор продолжал работать. Как только мы сошли, Аба-сахиб торопливым движением подобрал края своего дхоти и взобрался на освободившееся место. Попрощавшись, он сделал знак водителю, что можно ехать. Автобус укатил в тучах пыли. Мы стояли на дороге, глядя ему вслед, покуда он не скрылся из виду.

— Что же теперь делать, Гопу?

— Слава богу, Аба-сахиб пришел предупредить, не то угодили бы в самое пекло.

— Далеко отсюда до Самвади?

— Миль шесть.

— Зачем же туда идти?

— А как же быть?

— Давайте присядем и подумаем.

Вокруг нас простиралась голая пустошь. Пыльная дорога убегала вдаль. От нее ответвлялась другая, совсем узкая, ведущая в деревню Курванди. На развилке росло деревце, посаженное какой-то доброй душой. Под деревцем был выровненный и даже подметенный клочок земли, где мог бы передохнуть усталый путник. Опустив на землю сумки, мы уселись под деревом. Только постепенно до нашего сознания дошло, в какой переплет мы попали. Следующий автобус пройдет в Нандавади лишь завтра вечером. Наши родные места — не меньше чем в шестнадцати милях отсюда. Нигде не видно ни малейшего признака человеческого жилья, а солнце вот-вот зайдет.

Гопу достал сигареты. Ешванта тоже закурил, а я принялся очищать место, где мы сидели, от камешков и колючек.

Небо на западе побагровело. Порывами подул холодный ветер. Он колыхал желтую траву, которая кое-где росла на пустоши. Над головами у нас начали кружить огромные ночные бабочки.

Гопу, который сидел, уставив взгляд в землю, поднял голову. В его глазах, маленьких и блестящих, застыл страх. Устремив отсутствующий взор куда-то вдаль, он глубоко вздохнул. Должно быть, все это время он предавался грустным размышлениям. Глядя мимо нас, он вполголоса произнес:

— Я ужасно боюсь за отца. Он ведь ростовщик и нажил массу врагов. Отец несправедливо отбирал у людей землю и имущество. Обиженные будут мстить. Разграбь они наш дом, даже сожги его — я бы это пережил, но… — У него не хватило духу закончить свою мысль.

Ешванта глубоко затянулся в последний раз и раздавил окурок о землю. Отвернувшись, он выдохнул облако дыма, проглотил слюну и высказал свое мнение:

— Послушай, Самвади сожгли, но это еще не значит, что сгорит и Нандавади. Нечего зря беспокоиться и пугать нас попусту на ночь глядя.

— Нет, не попусту, — с горячностью возразил Гопу. — Так оно и есть. Когда толпа начинает бесчинствовать, личная вражда и зависть тут как тут. Человек богат — и его объявляют врагом бедняков. А никому дела нет, дал он для этого повод или нет. Голодные всегда с ненавистью смотрят в вашу полную тарелку. Они не преминут швырнуть туда ком грязи, лишь только им предоставится такая возможность. Отцу грозит большая опасность, я это все время чувствую.

Мне было мало что известно о семье Гопу. Разумеется, я слышал, что старик Дхондопант, его папаша, был по профессии адвокат и прослыл порядочным душегубом. Зато Ешванта знал всю подноготную этого семейства. Ему-то было хорошо известно, каким способом Дхондопант скопил громадное состояние и как он обходился с людьми.

В отличие от Гопу у нас с Ешвантой не было оснований беспокоиться. Никто из наших родственников никогда не занимался ростовщичеством, не навлекал на себя гнев и проклятия. Средства к существованию давали нашим семьям маленькие наследственные участки земли да небольшое жалованье конторских служащих и учителей. Не может же им грозить опасность только потому, что они родились на свет брахманами! Лично у меня не было такого ощущения, что над ними нависла беда. Ведь если бы они находились в опасности, у меня, наверное, было бы какое-нибудь предчувствие: болело бы сердце, грыз бы в глубине души безотчетный страх. Ешванта, по-моему, тоже не тревожился за близких.

Сумерки сгущались. Потемнели далекие холмы. Надо было подумать о том, как добраться из этих голых мест до какого-нибудь жилья, пока окончательно не стемнело. У нас не было с собой ни еды, ни постельного белья, ни одеял. Поэтому нас беспокоило сейчас не столько то, что могло случиться с нашими близкими, сколько наша собственная участь. Тут я вспомнил о дороге, ответвлявшейся влево, в сторону Курванди — деревни, которая находилась милях