Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов Страница 3

И про весь наш народ – ничего.

Мы не оставляем цифровых следов.

Она приехала к нам впервые. Меня заранее предупредили: ничего не знает, не видела. Это было важно. Погружать человека в наш потайной колодец – дело постепенное, спешка повредит. Турист, прискакавший на полдня, никогда ничего не поймёт. И даже если ночь переночует – не поймёт.

Поэтому первой своей задачей я полагал – совлечь гостью с туристической волны. Она была не поверхностный турист, не верхогляд. Она приехала отдохнуть, развлечься – но и по делу. Спешить не надо. У нас всё делается небыстро. У нас особенные отношения со временем. Чужой поймёт не сразу. Время не летит, не ползёт – крадётся. Астрономическое время исправно тикает: часы, дни, недели, месяцы… В тонком, волшебном мире время стоит: ничего не меняется в храмах, те же свечи горят перед теми же гробницами святых, тот же запах ладана перед образами – как было тысячу лет назад, так и теперь есть. А в мире тайном, скрытом, времени и вовсе нет: ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Есть то, что есть, и есть то, что должно пребывать вовеки, всегда. Но к пониманию ключевого принципа истории – “всегда” – ещё надо прийти, и путь долог. Прыгая через три ступеньки, к знанию не взойдёшь.

Наевшись, напившись, охмелев, наслушавшись моих рассказов, гостья ослабела, оттаяла и попросилась отдыхать: всё же путь из Москвы был если не слишком долгим, но довольно изнурительным, в общей сложности – полдня, да ещё мощный температурный перепад вдобавок.

Ушла по лестнице наверх; я посмотрел ей в спину: стройная, ладная, как будто спортом всю жизнь занималась – а я и не спросил. Потом спрошу.

Прибрал со стола. Объедки в пакет покидал – отдам соседу, у него есть кошка и собака. Глянул на термометр: в доме почти плюс двадцать. Живой человек пришёл, поселился, горячий от его дыхания, от его тела разошёлся жар.

Такого жара мы, деревянные, не знаем. Не умеем жить горячей жизнью настоящих горячих людей. Многое умеем, почти всё умеем – а этого не умеем.

Написал старшим сообщение, обоим – одно и то же: “Встретил, поселил, пока всё нормально”.

Представил, чем они сейчас занимаются. Авраамий, вероятно, наглаживает брюки и рубаху, вид глубокомысленный. Вполглаза смотрит телевизор – старшее поколение не умеет жить без телевизора. А телевизор в его избе стоит так, чтобы прохожим было видно через окно, для создания иллюзии: вот в доме обретается обычный человек, в его жилье горит голубой экран. Таков наш конспиративный приём, один из множества. На самом деле Авраамий прожил без телевизора три с половиной столетия и нормально обходился. Отними у него телевизор – ничего с ним не будет.

А что Анна? Она оттирает полы в избе, как привыкла, речным песком. Изба и так дочиста отмыта, однако по случаю скорого прибытия важной гостьи внеплановая уборка неизбежна, обязательна. Вчера я сделал так же.

Там, где мы живём, всё доведено до идеального блеска. Истуканы не спят, у них много времени, гораздо больше, чем у настоящих людей. Всегда можно изыскать час-другой, чтоб упорядочить доступный кусок реальности. Не так ли сказано и в священной книге: “Кто соблюдает себя в чистоте, тот будет сосудом ценным, освящённым, полезным хозяину дома, готовым для всякого доброго дела”.

А то, что я сосуд ценный, для меня очевидно. Правда, неясно, насколько ценный.

Привёл в порядок кухню, стараясь не шуметь.

Чтобы выехать из Москвы на шестичасовом поезде, художница Георгия Ворошилова, или Гера – так она просила себя называть, сегодня проснулась в четыре часа утра. Живые люди, особенно молодые женщины, в такую рань вставать не любят. Это я отлично знаю, хоть и деревянный. Теперь гостья будет спать до обеда или дольше. Точнее, “досыпать”, – так они говорят.

А я поехал дальше: день сегодня сложный. Заболел друг, надо было помочь.

Снова, второй раз за утро, завожу свою вездеходку; отверзаю ворота, звенящие на морозе; выезжаю; колёсные шипы сурово хрустят по серому льду.

На столе оставил записку, составленную, как мне кажется, в деловом и одновременно богемном московском стиле: “Вернусь к 14:00. Ещё раз – добро пожаловать в Спрятанный город! Welcome! Enjoy! Иван”.

На чужих языках я не говорю, но знаю некоторые английские слова – они сами собой выучились по текстам старых хиппанских песен.

Я уверен, что московская пришелица свободно владеет английским, иначе какая же она модная?

2

Я так и не смог привыкнуть к тому, что живые люди всё время чем-нибудь болеют. Сам факт ужасной уязвимости их тел, проницаемых для всякого вируса или микроба, понять нетрудно. Гораздо сложнее научиться жалеть.

Жалко их очень. Они беззащитны перед недугами.

Своих сородичей, деревянных, я никогда не жалел, хотя, если разобраться, живётся нашему брату много труднее. Мы нелегалы, мы вынуждены действовать с оглядкой. Живые не знают, что это такое.

Но когда живой, твой товарищ, к тому же девушка, падает с температурой, начинает кашлять – невыносимо жалко его.

При себе я имел два списка; с одним забежал в аптеку, набрал таблеток и микстур; второй отоварил в обычном магазине: имбирь, лимон и минеральная вода.

С двумя пакетами спасительных снадобий вошёл в квартиру.

Урма поблагодарила хриплым насморочным баритоном.

– Извини, – сказала, – напрягла тебя, надо было маму попросить.

Я промолчал. Мы уже это обсуждали. Если человеку двадцать восемь лет, ему лучше ни о чём не просить маму, надо уметь обходиться без мамы. Для побед над неурядицами нужны друзья. Не надо беспокоить маму, у мамы и так жизнь нелёгкая.

А друг – всегда подскочит и протянет руку помощи.

А что рука излишне твёрдая, деревянная – так про это никто не знает.

Сели на кухне, я на привычный свой стул; на плите исходил паром огромный чайник, окна запотели. Сырой горячий чад не был полезен моему деревянному телу, но я об этом не думал. Ничего с ним не будет, с моим телом.

Тёмно-каштановые густые волосы Урма свернула узлом на затылке, открыв полностью широкое лицо, прихваченное лихорадочным румянцем; полные губы большого рта обметало сизоватыми трещинками, глаза поблёскивали: человек был нездоров.

– Ну и чего? – спросила она, размешивая в чашке кипяток и мёд. – Как там твоя московская звезда?

– Да вроде нормально всё, – ответил я. – Выздоравливай, и я вас познакомлю.

– Не, – сказала Урма лёгким тоном, – не хочу я с ней знакомиться. Может, потом как-нибудь.

– Потом она уедет, – сказал я. – Вроде бы изначально договаривались на три дня, но брат хочет,