Реприза - Иван Сергеевич Шестаков Страница 3

Пока мы усаживаемся за стол, барменша запирает дверь. Закрывшись, она исчезает за стойкой и возвращается к нам уже с полными стаканами. Пока опустошаем их, я узнаю, что панкушка махала кувалдой на железной дороге, а под кепкой скрывается организатор выставок. По его словам, он работал даже в питерских музеях. Правда, ни одного знакомого названия я так и не услышал.

Перед глазами все начинает размываться. На какой-то момент взгляд застилает тьма, а когда я выныриваю обратно, то уже не могу понять, как меня сюда занесло. В грязной футболке и потертом трико я сижу где-то посреди промозглой весны и не знаю, где мой дом и хочу ли я в него вернуться.

Пошатываясь, я направляюсь к двери и прошу ее открыть. Ко мне подплывают розовые волосы и кепка. Острый нос царапает щеку, а крепкие пальцы сжимают ладонь. Я знаю, что все к утру забуду, и прошу у провожатого номер телефона. Затем выскальзываю в снежную ночь.

Пока иду, успеваю забыться…

Пробуждение застает меня на диване. До кровати я так и не дошел. Чувствую, чем-то накрыт. Наверное, Таня набросила плед. А, нет. Это просто пальто, которое я так и не смог снять до конца – увяз в одном рукаве.

Из складок ткани доносится визг будильника. Проведя по экрану мобильника, успокаиваю его.

Поднимаюсь. В голове колыхается тяжесть. Весь мир шатается.

Забираюсь под душ и сажусь прямо на холодный чугун ванны. Сгорбившись, я чувствую, как с меня стекают остатки сна.

На кухне меня встречает Пим. Таня тоже здесь, но она не встречает – сидит за столом, не поднимая взгляда.

Было бы большой ошибкой считать, что люди всегда молчат одинаково. Тишина, возникшая посреди разговора, может подарить умиротворение, а может оказаться невыносимой. И самая гнетущая тишина скрывается именно в утреннем молчании.

Я поспешно нарезаю хлеб, хватаю сыр и размешиваю растворимый кофе так, что летят брызги. Сгребаю завтрак на тарелку и улепетываю в гостиную. Там прячусь за монитором.

Ведь нельзя точно сказать, что мешает ей взглянуть на меня. Вероятнее всего, она обиделась. Я не стал выслушивать ее рыдания и вместо этого удрал в бар. Решил напиться, а ее оставил одну посреди темной пустой квартиры. Было бы лучше, попади я под колеса машины… Хотя, возможно, она стыдится вчерашних слез. Таня всегда была непредсказуемой.

Оставив кружку и тарелку перед ноутбуком, крадусь в спальню.

Внутренности кровати вывалены наружу. Одеяло и подушки словно разметало взрывом.

Поспешно отворачиваюсь и залезаю в шкаф.

Памятуя о ночном холоде, достаю теплый свитер. Подбираю с пола джинсы и поспешно натягиваю их.

Из прихожей бросаю взгляд на кухню. Тани не видно. Должно быть, все еще сидит за столом и ждет, пока я уйду.

Решаю обойтись без прощания и выхожу за дверь.

А ведь жильем в центре города меня обеспечила Таня. Огромная трехкомнатная квартира досталась ей от дедушки. Тот был известным ученым и приходился родственником знаменитому академику Лысенко, который заклеймил генетику продажной девкой империализма.

Впрочем, не стоит забывать, что не только жильем я обязан Тане. В известное информационное агентство мне удалось попасть лишь потому, что его главный редактор – давний друг Таниных родителей. На большее искусствоведу не стоит рассчитывать. Правда, понимание этого не мешает мне опаздывать.

Я вываливаюсь на улицу и напарываюсь на яркие солнечные лучи. Снег блестит, капель трезвонит. Значит, календарь не ошибся и весна действительно пришла.

Покидаю двор, но не иду на шумный проспект, а пробираюсь задворками.

По воздуху растеклось тепло. Окна блестят. Мне жарко, и я распахиваю пальто.

Из-за угла показывается мой давний знакомый – гигантский гусь в полицейской фуражке. Какой-то уличный художник поставил его стеречь проход через арку. Он никогда не покидает свой пост и каждое утро приветствует меня по пути на работу. Как обычно, салютую ему и прохожу мимо рисунка.

Как же легко идти! Кажется, что все плохое осталось позади – прошло вместе с похмельем. А впереди только сияющая дорога. Я этой ночью словно умер, а сейчас воскрес.

А вот уже и родная стекляшка. Что там у меня по текучке? Точно. Надо до обеда дописать текст про ту постановку глухонемых. Вчера остановился на том, как они пели гимн на языке жестов. А вот и мой этаж.

Выхожу из лифта и, пройдя по коридору, попадаю в офис. Ряды столов выровнены так, словно участвуют в торжественном параде. А принимает его главред за стеклянной перегородкой.

Прохожу на свое место.

– Здарова, Андрей. Ну, рассказывай, – я жму руку парню за соседним столом. Под его покрасневшими глазами вздулись мешки.

– Да ничего особенного. Думал, иду на БДСМ-вечеринку, а попал на скучный корпоратив. Вначале кажется, что проник в рассадник разврата и похоти: обнаженные девушки в кожаных балаклавах, мужчины в масках и плавках, стриптиз прямо перед входом. А затем тебе на ногу наступает женщина в тяжелых сапогах, а охранник орет, чтобы не загораживали проход. Повсюду толкотня. За вход на танцплощадку просят расплатиться очками. Эти очки можно заработать, выполняя задания. Выполнить их можно лишь в нескольких местах, и от этого скапливаются длинные очереди. На нормальной вечеринке только одна очередь – в туалет, а здесь они повсюду. Уже спустя час думаешь, что оказался в какой-то канцелярии. Маркиз де Сад первым бы покинул это мероприятие, а я, увы, не мог. И, представь, даже не напиться – алкоголь дорогущий, бабок не хватит. Но финальное шоу стоило ожидания: связанные рабыни, революционеры с сиськами под красными флагами, и оргия в качестве финальной битвы. Сейчас я даже не знаю, как все это переложить на бумагу, а текст мне надо сдать к вечеру.

– Ну, вот и напиши, что субкультура БДСМ скатилась до заурядной индустрии развлечений и спасти ее может только революция.

– Слушай, отличный посыл! С твоего позволения я его позаимствую, – глаза Андрея засияли: он понял, что надежда еще есть.

– Конечно, – я развожу руками и поворачиваюсь к своему монитору.

Но я даже не успеваю открыть вчерашний текст – звонит белая трубка, притаившаяся рядом с клавиатурой.

– Евгений, подойди ко мне на минутку, – у Бориса Петровича, как всегда, спокойный голос человека, который знает, что ему не могут отказать.

Я захожу