Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов Страница 3

Я начинаю вкрадчиво. Я подаю мягко, но весь как струна в ожидании любой гадости. Долой самоуверенные авантюры. Однако Джеки Чан не торопится — в отличие от первых двух партий, принимает с оттяжкой, выворачивая своим «пером» шарик на пологую, длинную дугу. С неё очень удобно бить. Заманивает? Ждёт, что врежу и ошибусь? Выкуси! Отвечаю подчёркнуто спокойно, в лучшем округлом стиле. И вдруг — бац! — как пощёчина слева. Его удар пронзает мою чуткую, как ночная кошка, оборону, шарик чиркает по самому краю стола и пьяной мухой садится на пол. Вот же сукин сын! Он как будто всё предвидел!

Вторая подача — бац! Третья подача — щёлк, щёлк и бац! Далее — щёлк, щёлк, бац, бац и ба-бац! Китаец бьёт без объявления войны, мячи приёмами каратэ сыплются мне в пузо, в глаз, в лоб; я мечусь у стола, кланяюсь направо и налево как нубийский раб, уже почти не потею — нечем! Его арсенал завораживает, а процент попаданий… к чёрту процент попаданий! Последние пять подач я играю в отупелом трансе отчётливого поражения, моя воля не то чтобы сломлена — она бессильно пожимает плечами.

Я оценил его благородство: большинство перестают стараться, когда выигрывают последнюю партию с перевесом в шестнадцать очков. Он не перестал — за его финальным ударом мне пришлось бежать в противоположный угол зала. Я признаю — он получил своё удовольствие от игры.

Его широкая бурятская морда расплывается в улыбке, но не злорадной, а простой; мы пожимаем руки. Его рука сухая и крепкая, моя уставшая и мокрая. Со стороны, должно быть, я выгляжу довольно жалко. Как иероглиф «простофиля», например.

— Ты маладес, карашо! — он показывает большой палец.

— По-моему, я говно, — бурчу я.

Он смеётся:

— Нет, карашо. Приходи завтра, ещё играть.

— Где вы тренировались?

Он разводит руками:

— Здесь. Здесь давно играть.

Он уходит в чайхану пасти свои курдючные отары, или собирать мотороллеры «Хонда», или мариновать острую капусту для рабочего класса; а я сажусь на мотоцикл и еду в кемпинг за ужином и холодным пивом. Мне тридцать один, ему — семьдесят.

Белый ангел, чёрный ангел

Всё началось с грыжи. Она поселилась где-то в нижнем отделе моего понемногу растущего с годами живота, вела себя поначалу скромно, но потом взяла привычку выпячивать своё «Я» и беспокоить мелочными капризами. Хирург в городской поликлинике бесцеремонно потыкал меня пальцами и буднично выписал направление на плановую операцию. И когда оттягивать час «Икс» стало уже невозможно, я собрал вещички, ворох анализов, остатки мужества и сдался врачам.

Городская больница скорой помощи — это проходной двор. Так говорили все, кто там побывал. Меня пугали бичами, злыми пьяными докторами, едва ли не вшами и тупыми скальпелями. Должен сказать сразу: ничего из перечисленного мною обнаружено не было. С бичами как-то справлялись; врачи были трезвыми и достаточно корректными (по суровым российским меркам); мифические вши себя не обнаружили.

И всё же метко окрещённая народом «тысячекоечная» — отнюдь не санаторий. А скорее, профилакторий: тщательная, добротно выполненная профилактика чересчур светлых планов на будущее. Когда одолевают радужные мечты или бескомпромиссные амбиции, всегда полезно вспомнить про городской стационар.

* * *

В то время как на верхних этажах больницы, по слухам, сверкал белизной и свежей штукатуркой недавний евроремонт, в нашем отделении стоял тяжёлый и всепроникающий дух соцреализма. Облупленная краска на стенах, перекосившиеся тяжёлые двери, больше половины коек — старые добрые скрипящие «сеточки», охотно провисающие в середине и не дающие спине ни малейшего шанса расслабиться. Наша палата была выдающейся: она состояла из двух смежных комнат, одна из которых была маленькой, а вторая — крошечной. В первой стояло четыре койки, а во второй лишь две; зато во второй имелся умывальник. Итак, на шестерых пациентов было две розетки с переменным током, два постоянно открытых окна (жара-июль!) и бесконечное количество терпения. В обеих комнатах на стенках висели загадочные аппараты, по форме напоминающие плоские груши-мутанты, размером с виолончель. Поговаривают, что это были ионизаторы воздуха, а возможно — ультрафиолетовые фильтры. Так или иначе, они не работали.

В припадке рациональной мудрости архитекторы сотворили лишь одну туалетную комнату на этаж. Впрочем, нет — их было две, по одной на каждую из гендерных букв русского алфавита. Поначалу такая лаконичность угнетала, но позже я оценил смекалку советского инженера: большинство больных были лежачими или сидели на жёсткой диете — поэтому очередей к унитазу никогда не было. От описания самого узла я откажусь по соображениям приличия, скажу лишь, что он отпугивал. Скорбный листок на пожилом кафеле напоминал страждущим, что за курение в туалете полагается выписка без больничного. В подтверждение серьёзности своих намерений администрация наглухо задраила окно, а ручку отвинтила. Поэтому все курили в туалете без вентиляции, оставляя за собой щиплющий глаза смог.

Мой ближайший сосед был весьма общительным дедом с дырками в животе. Он сразу заявил, что жизнь его многому научила и сделала мастером на все руки. И действительно, он мастерски испускал самые разнообразные звуки буквально из всех своих телесных отверстий, как во сне, так и наяву. Каждый день в него заливали через капельницу шесть огромных бутылок прозрачного лечебного снадобья, которое немедленно вытекало через дырки в животе прямо на матрас. Дед не унывал, подшучивал над медсёстрами и хвастался внучкой, которая, как оказалось, по своей журналистской практике брала интервью у самого Никиты Михалкова.

Койку в дальнем углу занимал молодой коммерсант с круглым улыбчивым лицом, не так давно расставшийся с острым перитонитом. Он любил сериалы «про ментов» и казённые прибауточки. Проработав какое-то время в «органах», он уволился и теперь очень старался быть со всеми, как это говорят англичане, «найс». Это был не самый плохой из виденных мною бывших «ментов», и он мог бы быть совсем приятным человеком, если бы не та строевая поспешность, с которой он выдавал свои житейские каламбуры. Они, видимо, теснились у него в голове на переднем плане подсознания и всегда были готовы к немедленному использованию. Отрапортовав очередное нечто, типа «если бы да кабы во рту росли грибы, то был бы это не рот, а целый огород!», он расслаблялся и удовлетворённо оглядывал окружающих. Казалось, в конце ему очень хотелось ещё и козырнуть, но он воздерживался.

Третьего пациента привели под руки, он был в плавках, носках, с трубочкой в боку, дрожал и тяжело дышал. Его «Волга» провела неожиданный раунд японской борьбы сумо с развозным фургоном, лоб в лоб