Киштама - Наталья Владимировна Елецкая Страница 3

Так мы стали жить втроем. Отец поставил продавцом Абдуллу, сына своего друга, а я стала вести хозяйство и смотреть за Азимом. Первое время он спрашивал, где мама, потом перестал. Маленькие дети – как котята: помнят только то, что было накануне. Остальное забывают. Вот бы и мне так забыть все плохое. Но я не могу, все продолжаю думать о маме и Айшат.

2

Марьям пришла странно возбужденная.

Обычно она ведет себя в гостях степенно, как и полагается приличной девушке, особенно когда мой отец дома. В такие дни Марьям тенью проскальзывает из прихожей в коридор, а оттуда – в мою комнату; мы пьем чай, держа чашки и тарелки на коленях, и говорим тихими голосами. Хотя в наших разговорах нет ничего запретного, все равно нельзя, чтобы отец нас слышал. Если бы мы жили в своем доме и в нем была бы женская половина, тогда другое дело, но в маленькой квартире приходится считаться с присутствием мужчины за стеной.

Но сегодня отец в магазине, принимает партию товара, как обычно по четвергам. Марьям это знает и поэтому вошла в квартиру не таясь, стянула с головы платок и прошла на кухню, где я пекла чуду с тыквой. Стол был весь в муке, но я быстро протерла его тряпкой, поставила чашки, пиалу с колотым сахаром и вазочку с вяленой хурмой.

– Где Азим? – спросила Марьям, едва не подпрыгивая на табурете от нетерпения.

Значит, принесла какие-то новости.

– У Хасановых. Тетя Гульнара сердцем хворая, боится – умрет скоро, хочет с внуком побольше побыть.

– Оно и понятно, единственную дочь разве легко потерять?

– С того дня больше года прошло.

– Горе матери – всегда горе! – глубокомысленно изрекла Марьям.

– Ты где это вычитала?

– Нигде, – обиделась Марьям. – Думаешь, у меня своих мыслей нет?

Я вынула из духовки противень с румяными чуду, выложила их на блюдо и прикрыла чистым полотенцем.

– Хорошей женой кому-то станешь, – сказала Марьям со странной интонацией.

– Когда еще это случится…

– Да уж не позднее весны, верь моему слову.

– Отец так рано меня не отдаст. Кто станет за Азимом смотреть и хозяйство вести?

– В семнадцать – рано? – изумилась Марьям. – Еще год – и станет поздно. Никто не засватает.

– Тебе тоже семнадцать, а ты замуж не торопишься.

– Да я бы уж и вышла. Чего дома-то сидеть?

– Ты не сидишь, а матери в ателье помогаешь. В одиночку много ли она нашьет?

– Так и есть. Без Амины я для матери первая помощница. Отец уже двоим отказал. Арсен позавчера вернулся, знаешь?

– Знаю, – делано равнодушно ответила я, ставя перед ней чашку чая с чабрецом.

Мои руки помимо воли дрогнули, и немного чая пролилось на клеенку. Я поспешно отвернулась, чтобы Марьям не заметила моего волнения. Как всегда, при упоминании об Арсене у меня сладко заныло сердце. Это была моя тайна, которую я тщательно хранила от всех, даже от Марьям, которая приходится Арсену младшей сестрой.

Как хорошо, что она ничего не заметила.

– Почему не спрашиваешь про него?

– А чего спрашивать? – Я пожала плечами. – Видела его в августе, за три месяца он вряд ли изменился.

– А он про тебя спрашивал.

Марьям вытащила из-под полотенца чуду и стала есть, осторожно откусывая и дуя на пар, с лицом одновременно невинным и хитрым.

– Марьям, если знаешь новости – говори! Мне еще белье стирать и ужин готовить.

– Ладно, так и быть. К нам сейчас Зулейха Ахмедовна пришла.

– Моя тетя Зулейха?

– Можно подумать, в Цурибе есть другая Зулейха Ахмедовна!

Вдовая тетя Зулейха, старшая сестра отца, жила на другом конце села и раз в неделю приходила к нам в гости. Она относилась ко мне как к дочери, у нее-то только сыновья были, один давно умер, а двое других уехали в Россию, чтобы заработать на женитьбу. Я удивилась, что она к нам не зашла, а сразу пошла к Омаровым. Да и зачем ей вообще к ним ходить? Разве они с матерью Марьям подруги? Нет, не подруги. Если бы тетя Зулейха решила сшить новое платье, она бы пришла к тете Саиде не домой, а в ателье.

– Зачем она пришла?

– А ты подумай, – сощурилась Марьям.

У меня вспыхнули уши, щеки, лоб. Я распахнула окно, впуская с улицы студеный воздух, пахнущий скорым снегом, которым полнились рыхлые серые тучи, с самого утра подпиравшие верхушки гор.

– Догадалась наконец! – рассмеялась Марьям. – Радуйся, отец тебя любит, поэтому решил выдать за того, кто тебе нравится.

– С чего ты взяла, что Арсен мне нравится? – не очень убедительно возразила я.

– Да ты по нему еще со школы сохнешь. И вот что я скажу: ты ему тоже нравишься, иначе стал бы он о тебе расспрашивать, едва порог дома переступил. Как ты, да что ты, не вышла ли замуж… Сразу повеселел, когда узнал, что не вышла. Наверно, он в тот же день с нашим отцом переговорил. А тот – с твоим. Вот и пришла к нам Зулейха Ахмедовна.

Слова Марьям звучали убедительно, но я все равно не верила. Пыталась заглушить радость, но она вибрировала в моей душе, словно натянутая струна пандура[7]. Пожалуй, впервые со дня смерти Айшат я чему-то так сильно обрадовалась.

Арсен был самым красивым парнем в Цурибе: широкоплечий, белозубый, с волнистыми каштановыми волосами и ямочкой на подбородке. Он окончил школу на год раньше меня и уехал в Буйнакск учиться на монтажника. Я боялась, что, пока Арсен учится, родители подыщут ему невесту, и надеялась, Марьям намекнет матери, что я хотела бы войти в их семью. Я никогда с ней об этом не говорила, хотя мы лучшие подруги. Нельзя порядочной девушке признаваться, что она влюблена в парня. Если бы тетя Зулейха об этом узнала, она бы меня палкой побила, вместо того чтобы идти сватать.

Арсен каждое лето приезжал в Цуриб на каникулы, чтобы помогать отцу с огородом (несколько лет назад дядя Рамиз начал выращивать овощи на продажу). Мы виделись мельком, когда я приходила к Марьям. Иногда перебрасывались парой слов, а потом я проскальзывала к ней в комнату. Мы болтали, а я прислушивалась к голосу Арсена в коридоре и представляла, что я его жена, а Марьям – моя золовка, и мы живем все вместе в квартире, но дальше этого никогда не думала.

– Слышала, о чем тетя Зулейха говорила?

– Ни словечка не слышала! – Марьям сделала круглые глаза. – Отец меня тут же из дома выставил. Потерпи,